Жена-беглянка. Ребенок для попаданки (СИ) - Фрес Константин - Страница 71

Сам он уселся по левую руку. По правую руку сидел Стир и Одетта.

Малышей тоже усадили за общий стол.

На ужин была великолепная баранина с белым соусом, запеченный молодой картофель и свежие спелые овощи.

Мне вина не предлагали, а вот Стир и Робер с удовольствием выпили немного красного.

— За новую крупную добычу! — провозгласил тост Стир, чуть подняв бокал.

— За самое богатое семейство города! — поддержал его Робер. — Которым вы в скором времени станете!

Внимание мое привлекла одна из служанок, что нерешительно мялась у дверей.

Она то заглядывала в столовую, то удалялась прочь.

Словно не решалась войти.

— Ты что-то хотела сказать, дитя мое? — позвала я ее.

Она нерешительно ступила в комнату.

Пальцы ее теребили красивую безделушку, крохотную бутылочку из молочно-голубого, полупрозрачного опала, висящую на груди на длинной золотой цепочке.

— Я хотела просить вас о справедливости! — звонко выкрикнула вдруг она. — Ваш брат, Максимилиан! Он страдает незаслуженно! Он хороший человек! И он брат вам! Почему вы его отвергаете?!

Я не успела ничего сказать.

Странная тяжесть вдруг опустилась мне на плечи.

Я хотела встать. Но не могла. Ноги не слушались.

Уши заложило от низкого страшного гула.

Сотни недобрых голосов со всех сторон зашептали какие-то полные злобы проклятья. Стало жутко, до животного ужаса, до дрожи, до тошноты.

Не понимая, что происходи, я оглянулась кругом и увидела, что все сидящие за столом тоже напуганы. На их лицах застыл такой ужас, что я с трудом узнавала братьев и сестер.

Но самое жуткое — это плывущая по воздуху черная лента.

Как брошенное в мою сторону лассо.

Крошащаяся черным пеплом лента, медленно приближающаяся ко мне.

Расплывающаяся по воздуху именно из этой красивой бутылочки на шее девушки-служанки.

И я знала, я чувствовала, что когда она коснется меня, мне уже не спастись…

— Все их дома прочь!

Робер опомнился первым.

На белую скатерть на столе уже сыпались кусочки черного пепла.

Робер вскочил с места, схватил стул и. размахнувшись, швырнул его в окно.

Послышался звон стекла, дунул ледяной ветер. Черна лента раскрошилась, рассыпалась, не достигнув меня, и я с шумом, словно выныривая из ледяной воды, вдохнула.

— Все вон! Все на улицу!

Робер подхватил меня на руки.

Стир и Одетта похватали испуганных, орущих малышей.

Мне показалось, что дети бьются в припадке.

Они вырывались из рук, тараща полные ужаса глаза.

Смотреть на это было жутко.

Но помочь им я не могла.

Я и головы не могла поднять.

И слышала только, как под одеждой бьется сердце Робера, когда он нес меня вон из страшной комнаты.

А вслед нам несся полный ужаса вопль девушки, упомянувшей им Макса.

Кажется, она упала на пол и билась в конвульсиях.

— Спасите… ее… — пробормотала я.

— Невозможно, — выдохнул Робер. — Она надышалась предостаточно, чтобы умереть. Это дело времени.

Водвор выскочили все — и перепуганные дети, и слуги.

Все с ужасом смотрели на освещенные окна, за которыми кричала и билась в агонии несчастная.

Словно ее рвали на куски.

Словно демоны хватали ее своими страшными лапами.

Но всего через минуту ее вопль стих, страшные, изломанные тени перестали метаться по стенам.

— Кончено, — выдохнул Робер и крепче прижал меня к себе.

— Как…—выдохнула я, цепляясь за его одежду и стараясь согреться. — Как вы догадались, что она нас травит?

— Но вы же тоже догадались, — недоумевая, произнес Робер. — Вы же видели яд.

— Черная лента? — удивилась я. — Я думала, мне это почудилось…

Впервые за несколько последних минут Робер улыбнулся.

— Нет, не почудилось, — ответил он. — Яд видимым сделало благовоние. Его применяют именно за этим. Не только за аромат.

— Но как вы догадались, что это может случиться?..

— Время от времени всех благородных господ хотят отравить. Благовония не только указывают на яд, но и нейтрализуют его в большей степени. Видите — никто не отравился, кроме этой несчастной.

Он крепче меня прижал к себе и оглянулся.

— Слугам до утра неплохо было бы разместиться в конюшне, — заметил он. — И в дом не входить. До утра все выветрится. Я сам проверю. А мы… а мы пока поедем ко мне. Вам придется принять мое приглашение, Вероника! Иначе дети замерзнут.

— Я просто не могу отказаться, — ответила я слабым голосом.

Глава 65

В самый глухой ночной час я была вынуждена бежать из дома, с братьями и сестрами. На двух экипажах, прикрыв детей плащами и одеждой слуг.

Сами слуги вынуждены были идти ночевать во флигель в саду. Там было всего пара комнат, но зато можно было согреться и поспать.

— Утром я сам проверю дом, выветрился ли яд, — сказал Робер. — Но, думаю, уже будет безопасно.

— Первым делом нужно будет унести тело этой несчастной девушки, — тихо произнес Стир. — Какая досада!.. Очень жаль ее.

А у меня в ушах до сих пор звучали ее последние слова.

Она назвала имя Макса.

Просила к нему быть справедливой и доброй… не зная, что ее он выбрал орудием и жертвой в своей беспощадной мести.

Меня начинало трясти при мысли о том, что за столом сидела вся семья.

Братья и сестры.

Всех. Одним махом он хотел уничтожить всех.

Это было настолько жутко, что мне становилось холодно, будто меня уже уложили в могилу.

В доме Робера я долго не могла согреться.

Это действовал яд. Мне было страшно и холодно, меня трясло.

Я слышала, как Робер требует много молока. Но сознание мое оставалось спутанным, я не понимала, что происходит вокруг меня.

— Где братья? Где мои сестры? — твердила я, хотя перепуганные дети были вокруг меня и плакали. Но я их не видела.

— Они здесь. Они рядом, — отвечал мне Робер.

Его голос я слышала, и сказанное им доходило до моего разума.

Он положил меня на кушетку и завалил теплыми шерстяными пледами, одеялами и даже подушками. Но это не помогло. Мне все так же было холодно.

— Что будет с моим ребенком, — твердила я без конца.

— Все будет хорошо! — отвечал Робер мне ласково. И тут же взрывался криком — Горячего молока! — грохотал он яростно. — Да побольше!

Я не знаю, скольких молочников перебудили в эту ночь.

Да только все братья и сестры мои, кашляя и отплевываясь от неприятного вкуса во рту, в скором времени пили горячее молоко.

Много, через силу.

И я тоже послушно глотала сладковатый напиток.

И тепло потихоньку проникало в мое тело.

— Больше молока!

Я почти заснула, когда Робер снова поднял меня на руки и понес куда-то.

Я прикрылась руками от холода — все-таки, он вытащил меня из спасительного теплого кокона, — и протестующе застонала.

Но уже в следующий момент всем своим телом я ощутила жар ванны, наполненной горячей жидкостью.

Жар охватил меня, я шумно, словно выныривая из холодной проруби, втянула воздух, и ухватилась руками за борта ванны.

— Что это? Что это? — шептала я.

Видела я плохо.

Видимо, тоже от отравления.

Мне казалось, что жидкость, в которую Робер меня погрузил — прямо в платье, между прочим! — тоже белого цвета.

И она переливается всеми цветами радуги, как жемчуг на моей шее.

— Это молоко, — в голосе Робера послышалась улыбка. — Оно поможет смыть всю отраву с кожи и согреться.

Он зачерпнул ладонью парящего горячего молока и плеснул мне на шею.

— Тепло? — спросил он, присев у ванны и глядя на меня обеспокоенными темными глазами.

— Д-да, — выдохнула я.

Невольно нырнула в молоко с головой.

Чтоб тепло прокатилось и по моему лицу.

Вынырнула и стерла жидкость со своего лица.

— Платье испорчено, — пробормотала я, подняв руку и рассматривая пропитанные молоком кружева.

— Зато жизнь спасена! — с торжеством шепнул Робер.

И вдруг поднялся, потянулся ко мне и впился поцелуем в мои губы.