Капсула бессмертия - Бильжо Антон - Страница 10

Старший копирайтер начал читать:

– Лес…

– Подожди. Почему лес?

– А почему бы и нет? – резко вскинулся Герман.

Роджер рывком переместил центр тяжести ближе к столу и взъерошил свою британскую солому. Встал и прошелся по кабинету. Поправил табличку «Параметры спермы быков-производителей». Подошел к окну, засунул руки в карманы и хозяйским взглядом обозрел две сходившиеся у крыльца улицы. Ветер раскачивал сучья и рвал сухие листья, как сам Роджер, наверно, порвал бы этот бесценный скипт.

– Герман, – произнес он. – Мы тут не романы пишем. Все должно быть оправдано. Ты уже долго в рекламе и должен знать… Во-первых, то, что ты сделал, недопустимо.

– Я знаю, знаю…

– Нет. – Роджер резко обернулся, и Герману показалось, что лицо у него перекошено от злости. – Это нарушение субординации. Это хотя бы… непрофессионально. Иначе зачем здесь я? Креативный директор.

«Упс! Запрещенный вопрос, – подумал Бывалый. – «Это запрещенный вопрос».

– Все скрипты должны проходить через меня, понимаешь? – Роджер громко вздохнул. – Нельзя нести от-себя-тину.

Он сделал ударение на последний слог. Где-то вычитал словечко, и понравилось.

– ОтсебЯтину, – поправил Герман.

– Продолжай.

Герман невозмутимо расправил на шее Hermes с лошадьми, уперся широко расставленными крокодиловыми лофтерами в пол и продолжал, стараясь отчетливо произносить каждую букву, словно читал тугоухому скрижали Завета:

– Вечер. Мы видим взрослого мужчину лет шестидесяти, который продирается через ветки.

– А где у него скафандр? Он же собирается в космос.

Старший копирайтер усмехнулся, дописал «в скафандре» и продолжал читать:

– За спиной у него – походный рюкзак с самым необходимым. Вот он ступает на бетонные плиты, между которыми пробивается трава. Это заброшенный аэропорт.

– Стоп-стоп-стоп, – снова запереживал Роджер. – Какие плиты, какая трава, какой заброшенный аэропорт? Зачем все эти подробности? Они не имеют отношения к бренду!

– Сука! – прошептал Герман.

– Пойми, – сказал Роджер. – Мне тоже нравится твоя идея. Но люди на фокус-группах не любят детали. Они к ним прицепятся. Ты же знаешь.

– И что теперь делать?

– Напиши – космодром, и все.

– Космодром, и все, – передразнил легкий акцент англичанина старший копирайтер и заштриховал ручкой начало, чуть не порвав бумагу.

О вы, невидящие ничего, кроме денег,

Вы, самостандартизирующиеся,

Вы, обрезающие на себе и других по живому то, что не вмещается в формат,

Вы, продающие свободу и замутняющие суть,

Вы, заложники собственного позиционирования,

Вы, любящие моделей, а не людей,

Вы, ставящие себя на полку для продажи,

Грядет Судный день, и никто из вас не спасется.

Как старую скверну отряхнет вас мир,

и не сможете вы вспомнить, чем жили и жили ли вообще.

Между тем Роджер снова занял место на своем троне тирана. Вынужденно занял, ибо было в нем что-то неуверенное, жалкое. Во всей этой скрюченной позе читалось бессилие перед общей бедой.

– Насчет космонавта, – попросил креативный, – нам нужно его как-то описать. Он должен быть представителем целевой аудитории, то есть чуть лучше, чем они. Это красивый, успешный мужчина лет пятидесяти. Смотри, я нашел референс. – Роджер протянул Герману картинку: – Вставь в презентацию. Они сами говорили про Брэнсона, это политический момент. И еще. Замени тарелку на ракету. В тарелке инопланетяне летают.

– Этого я сделать точно не могу, – тихо сказал Герман.

– Почему?

– На ракете далеко не улетишь.

Согласно Википедии Полярная звезда действительно находилась на расстоянии 323 световых лет от Земли. Герман не знал об этом, когда писал скрипт. Но он явно видел тарелку.

– Файн, – махнул рукой Роджер.

Зайдя в металлический лифт «Цветного», Герман, не задумываясь, нажал на цифру 4 с маленькой табличкой «Фермерский базар». Самочувствие было в норме, пульс хороший, голова не кружилась. 16.15 – самое время «насладиться экологически чистыми продуктами, не жертвуя при этом возможностью открыть для себя новые вкусы».

В большом зале земной шар клал к ногам вошедшему плоды свои.

Герман миновал витрину с логотипами «Деревенский бутик», на которой были представлены: завернутый в крафт-бумагу крестьянский сыр «от Ивана Никофирова, Калужская область»; пятнистые яйца «с птицефермы Базановой Марии»; молоко в бутылях без этикетки, но с красивыми бирками на бельевых веревках «от коровы Даши, Брянская область, доярка П. Н. Киселева»; банки с моченой морошкой, клюквой и маринованными грибами, к которым прикреплялась целая книжечка с историей удивительного человека, философа и художника Афанасия Захарова, Архангельская область, сфотографированного с берестяным туеском сидящим среди мхов.

Дальше располагалась лавка «Эль Деликатессо», где с балки темного дерева свисали палеты, хамоны, призунто, Серрано и Иберико («для тех, кто уже пробовал испанскую вяленую ветчину, эти слова ассоциируются с незабываемым вкусом, а если вы только начали знакомство с этим блюдом, то вам оно еще только предстоит…»). Затем закуток с винами, где в тот день царил слушатель курсов сомелье, бледный целеустремленный юноша, полдня добирающийся из своего Крюкова и мечтающий о личном винограднике. Он развлекал разговорами гомосексуалиста, арт-директора ресторана Maxim, располагавшегося, как мы знаем, этажом выше, человека без принципов, который 5 лет неизвестно чем занимался в Камбодже. Герман слышал часть их диалога, проходя мимо к стойке с китайской кухней.

– Какие ты говоришь нотки? – Арт-директор растягивал гласные и расплывался по стойке.

– Малины и лакрицы, – отчетливо выговаривал сомелье.

– Не чувствую.

Закинув за плечо широкий и длинный шелковой шарф, изнеженный господин пьяно щурился, смотрел на свет интенсивно рубиново-красное «Tignanello» и видел сквозь заляпанное стекло лишь бедного юношу.

Китайскую стойку украшали традиционные красно-золотые фонарики. На маленьком пятачке складно двигалась группа узбеков. Третьяковскому нравилось наблюдать за их работой, казалось, что это одна семья: мужья делают суши, жены торгуют, пожилая мать моет посуду. Прилавки тут ломились от эклектики, состоявшей из самых популярных товаров с большой маржой от пхали до хумуса (менеджер-макретолог, сутуловатая девушка в белой рубашке и юбке-карандаше, довольно потирала ладошки, пробегая мимо на шпильках в конце дня). Но Герман взял только рис с овощами, корейскую морковь и спринг-роллы на общую сумму в 315 рублей.

Незаметно присев в углу, он смотрел и думал, чем отличается от всех них.

Возможно, виной всему была наследственность.

Дело в том, что родители Германа были, что называется, «не от мира сего», то есть жили вечными ценностями. Они познакомились в Математическом институте им. В. А. Стеклова. Отец в молодости был звездой, доктором физико-математических наук, внештатным сотрудником, а мать – скромной труженицей отдела дискретной математики. Герман прожил жизнь в заваленной книгами квартире, где на притолоке готическим шрифтом было начертано «Наука – это храм». Начертано, понятное дело, отцом, хотя его-то сфера интересов была гораздо шире научных.

Антон Третьяковский занимался динамикой вихрей, носил длинные волосы, говорил громкой скороговоркой, бурно жестикулировал, любил историю, германскую и скандинавскую мифологию, а также толстые мудреные книги. Он был, как Герман догадался позже, типичным фершробеном.

Мать, которую папа всегда называл только полным именем София, маленькая, незаметная женщина, носила очки на цепочке, которые в секунды душевного волнения поправляла хрестоматийным жестом, делая ладони шорками. Она была мученицей – все время пыталась сконцентрироваться, ей постоянно мешали, у нее всю жизнь болела голова, и она вечно просила мужа говорить потише.