"Фантастика 2025-181". Компиляция. Книги 1-33 (СИ) - Цветкова Алёна - Страница 46

— Ты что творишь, дура?! Ты на кого руку подняла?! Ты хотя бы представляешь, что тебе грозит за такое?!

Я не представляла. И уже даже пожалела о своем поступке. Надо было словами высказать ему все, что я думаю. Ну, или тихонько, так чтоб никто не видел, треснуть его по спине кулаком. Не больно ему, но зато я бы сейчас не стояла перед всеми, как оплеванная.

Но прощения просить я у этого негодяя ни за что не буду. Пусть лучше меня Оракул испепелит на месте.

— За непреднамеренное публичное оскорбление представителя аристократии, тебе, Малла, полагается три дня в кутузке, — быстро и как-то даже торопливо произнес господин Гририх, — но в город мы тебя повезти не можем, поэтому будешь отбывать наказание здесь. Пойдем, Малла.

— Я не согласен, — вальяжно заявил негодяйский негодяй и довольно осклабился, — я отвезу ее в столицу и пусть…

— Вы забываетесь, господин Орбрен, — резко перебил его господин Гририх, выделяя интонацией слово «господин». — Это мое поселение, и здесь я наделен правом решать судьбу каждой вверенной мне вдовы. А с указом его величества, в котором возможно и есть изменения, я еще не ознакомился.

А мне было все равно. Я слушала, но не слышала, что они говорят. Вот так вот, Малла, впервые в жизни попадешь в тюрьму. И за что? За то, что впервые в жизни посмела постоять за себя не на словах, а на деле. Но ничего, господин Орбрен. Я злая и память у меня хорошая. Запомню я. Не забуду.

Бабы сидели молча. Да уж… собрание сегодня выдалось. Скандал на скандале. Теперь год будут косточки перемывать и Зарне, и мне, и господину Орбрену. Надеюсь, хотя бы перестанут говорить, что у нас с ним что-то есть. Должна же быть хоть какая-то польза от того, что я трое суток в камере отсижу.

В камеру, оказавшуюся вполне себе приличной комнатой тут же в правлении, меня отвел господин Гририх. Молча. Вот перед ним мне было ужасно стыдно. Все же именно этот человек завоевал мое искреннее уважение и доверие.

— Господин Гририх, — остановила я его, когда, тяжело вздыхая, комендант нашего вдовьего поселения собрался выходить, — простите меня. Я не хотела.

— Я знаю, дочка, — грустно улыбнулся мне господин Гририх, — Орбрен молодой, горячий. Торопится. Сначала делает, а потом только думать начинает. Прости его, дочка. Он ведь не со зла.

— Нет, господин Гририх, — мотнула я головой, — не могу я его простить. Я, конечно, виновата, что не сдержалась, но он меня нарочно провоцировал. Вы же тоже видели.

— Видел, — вздохнул господин Гририх, — да только… э-эх…

Он сокрушенно вздохнул, махнул рукой, показывая свое отчаяние, и вышел, закрыв меня на засов с той стороны.

А я осталась отбывать наказание.

Комнатка, где мне предстояло прожить три дня, была небольшая. Площадь не больше восьми-девяти шагов. Кроме кровати и стола с табуреткой ничего и не помещалось. Небольшое окошко напротив двери было обычное, без решетки. И если забыть про закрытую на засов дверь можно подумать, что я просто в гостях у господина Гририха.

— Малла, — услышала я приглушенный шепот, и в окно затарабанили, что было сил, — Малла…

— Салина, — тоже почему-то зашептала я, взявшись руками за раму. А то сестра так сильно стучала, что я даже испугалась, как бы все не вывалилось. — У меня все хорошо. Не переживай за меня. Ты овец отведи, пожалуйста, Варле. Пусть присмотрит пока я здесь. А то пропадет скотинка. И пару ведер воды бы им отнести в обед. Я там на лугу колоду поставила.

— Хорошо, — громкий шепот Салины было удивительно хорошо слышно, — если тебе что-то надо, ты скажи, мы здесь с Зарной, она сможет вытащить стекло и вставить обратно так, что никто ничего не заметит.

— Нет, — рассмеялась я, — спасибо. Мне ничего не нужно. Хотя… Салина. Попроси, пожалуйста, у господина Гририха несколько листов бумаги и перо.

— Хорошо, Малла. Я скажу.

Сестра с Зарной убежали, а мне стало так легко и хорошо. Что такое три дня? Да ничего. Я как раз успею не спеша мысли в порядок привести. Зато как я негодяю этому пощечину влепила! От души!

Наверное, Салина сразу же пошла к господину Гририху с моей просьбой, потому что не прошло пяти минут, как он заглянул ко мне на дольку и передал несколько листов бумаги и перо с чернильницей.

Я присела за стол и положила перед собой чистый лист. Было немного страшно. Я растерялась даже, не зная что, как и в каком порядке писать. Посидела немного, глядя на пустые строчки и одинокую кляксу посреди листа… я пока не научилась не ставить кляксы.

И решила, что запишу вопросы в том порядке, в каком они придут ко мне в голову. А уж потом буду разбираться, в каком порядке нужно искать ответы. Писать решила по-русски. Никто не прочитает, и на генарском я еще читала и писала с трудом.

Но все вопросы исчезли. И если утром у меня голова пухла от вопросов и нерешенных проблем, то сейчас я не могла вспомнить толком, о чем тогда думала. Поэтому первый вопрос звучал: «Почему я забываю о том, что было, о том, что я хотела, о том, о чем я думала?» Все же я никогда не была забывчивой. И я всегда любила помечтать, пофантазировать, представить как мы с Орландо будем жить, если он перестанет пить. А сейчас я стала какой-то чересчур приземленной. И мысли у меня исключительно о сегодняшнем дне. И даже сейчас я уже забыла то, что беспокоило меня буквально пару часов назад.

И это как-то совсем неправильно. Может быть это побочный эффект от ведьминского колдовства, от кокона этого, которым они мою беременность от глаз людских прячут? Вот и второй вопрос.

А еще они обещали спрятать меня до самых родов. Но вот что я буду делать потом? Я ведь сколько раз пыталась об этом подумать, но… всегда находилось что-то более важное, чем мое собственное будущее. Пасынки какие-нибудь на помидорах… или подготовка к колхозному собранию…

Я сидела, размышляла, записывая все непонятные для меня моменты. Например, зачем ведьмы мне помогают? И почему я так слепо доверяю им? И зачем за мной следят его величество и его сиятельство? Ведь если они не знают о моей беременности, а они о ней не знают, то зачем им это нужно? Да, даже если знают. Сомневаюсь, что они следят за каждой вдовой, которую определили во вдовье поселение. А значит нужно узнать, чего они хотят от меня?

Листок очень быстро покрывался вопросами. Я не думала над ответами, сосредоточившись только на записи сами вопросов. И с каждым мигом понимала, эта непонятная забывчивость неспроста. Так не бывает, чтобы память работала там избирательно.

Потому что все мои вопросы однозначно складывались в четыре группы: ведьмы, братья и господин Орбрен, ребенок и… Дар. Или Дары? Ведь Дар огородничества у меня никуда не делся. А еще я очень быстро стала довольно сносно разбираться в местных травах, и если постараюсь, смогу определить состав ведьминского напитка, осознала я только что глубину своих знаний. А еще Дайра назвала меня песенницей. А когда мы ехали из города я вылечила господина Гририха. Я же слышала, как Вилина говорила, что ему стало намного лучше и он перестал стонать по ночам от боли. И это совершенно неправильно. Уж то, что у каждого человека может быть только один Дар, я за эти три месяца узнала точно.

Чем больше я писала, тем быстрее вспоминались вопросы, и тем яснее становилось: кто-то каким-то образом зачем-то воздействует на меня. И этими кем-то могут быть либо ведьмы, либо братья с господином Орбреном.

— Ты не понимаешь! — услышала я крик последнего прямо под моими окнами. Причем даже по одной фразе было понятно, что ссора продолжается довольно долго. — Ее нужно отвезти в столицу, чтобы вывести на чистую воду!

— Это ты не понимаешь, Орбрен, — тихо отвели господин Гририх. — Ты давно виделся с братьями?

— Месяца четыре назад, — буркнул господин Орбрен. Наш председатель умел в два счета успокоить даже самого крикливого купца, это мне Салина говорила.

— А Указ? Я думал, это ты постарался.

— Нет, — зашипел сквозь сжатые зубы негодяй, — это не я… я только перехватил его в канцелярии в Варде…