Праведник мира. История о тихом подвиге Второй мировой - Греппи Карло - Страница 56

И далее: «Путь привилегированных наверх (не только в лагере, но и в любом человеческом сообществе) — явление удручающее, но неизбежное; привилегированных нет только в утопиях. Долг каждого порядочного человека — вести войну с незаслуженными привилегиями, но не стоит забывать, что война эта бесконечна»[1461], [1462].

«Лагерь оказался жестокой лабораторией»[1463], [1464], и, несмотря на то что правда была на стороне Лоренцо, он оказался раздавлен. Лейтмотивом жизни (а не только творчества) Примо Леви[1465] была драма «праведника, угнетаемого несправедливостью». Неслучайно он открыл антологию «В поисках корней» библейской притчей об Иове[1466], которую считал фундаментальной историей. Сюжет присутствует как в еврейской, так и в христианской Библии и является архетипом «справедливости».

По словам Леви, эта история, «великолепная и ужасная, вмещает в себя вопросы всех времен, на которые человек до сих пор не нашел ответов, но будет искать их всегда, потому что они нужны ему, чтобы жить, чтобы понять самого себя и мир».

В рассказе «Кулак Ренцо» (Il pugno di Renzo) из сборника «Чужое ремесло» Леви раскрывает, над чем бьются праведники, подобные Иову, — они пытаются разгадать «причину зла»[1468]. Они не принимают страдание и приходят к отрицанию Бога[1469], настаивал он в одном из интервью. Рассуждения и аргументы Леви всегда касались человечности, даже когда отстранялись от темы веры.

В лагере «праведный человек вел себя как праведник», говорил он в другом интервью. Примо в любой ситуации оставался сильным духом и верным своим моральным принципам, как писал Итало Кальвино[1470] в рецензии на работу Леви «В поисках корней»[1471]. В запутанном и непостижимом мире, где все человеческие качества «проступают», как во время проявки фотографий, это было просто[1472]. Все становится ясным: в обширном наборе «персонажей»[1473], которые представил Аушвиц[1474], Лоренцо проявил себя кристально чистым: он, как сова, комфортно чувствовал себя в темные времена и неуверенно — при свете дня[1475]. Но какой ценой ему это далось!

Мы видели отчаяние, которое проступало между строк в его письмах к Леви. Для наглядности процитирую начало «Передышки», написанное, скорее всего, еще в 1947 году[1476]: четверо русских солдат осматривают то, что осталось от лагеря, — они «растерянно уставились на груду разлагающихся трупов, на разрушенные бараки, на нас, живых»[1477], [1478].

Такка был по-настоящему справедливым человеком, потому полностью сознавал огромную вину, которую уже ничто не могло загладить. Леви, будучи человеком нерелигиозным, не раз в шутку называл его «святым Антонио» и однажды в 1981 году описал «как спасителя, ниспосланного ему с небес»[1481].

В интервью The Paris Review, опубликованном уже после смерти Леви, он назвал Лоренцо «настоящим святым»[1482]. Но еще раньше, в 1975-м, за шесть лет до выхода «Возвращения Лоренцо», Леви уже говорил о его «святости» с Коррадо Стаджьяно. Интервью вышло в газете Il Giorno 4 мая 1975 года. На вопрос «Каковы правила выживания в лагере?» Примо ответил так:

В тексте мы видим неточность в датах — Примо на два года сместил смерть своего друга. В 1986-м, незадолго до собственной гибели, в разговоре с Розенфельдом Леви повторил и усугубил ошибку (по крайней мере, так может показаться): «Он не хотел жить и поэтому умер в 1947 году. Он был одиноким человеком. На мой взгляд, не будучи верующим, он тем не менее был святым»[1484]. В последние 12 лет Примо не раз называл неверную дату смерти своего друга — отстоящую от подлинной на два, а то и на все пять лет.

Вряд ли Леви плохо помнил события собственной жизни второй половины 1940-х: в это время вышло первое издание «Человек ли это?», он женился и родилась Лиза Лоренца. Единственное объяснение ошибок — промах редакторов. Когда Примо писал о Лоренцо, он всегда «самым внимательным образом» относился к фактам, как отмечает литературный критик Доменико Скарпа.