Праведник мира. История о тихом подвиге Второй мировой - Греппи Карло - Страница 42

Это было время максимального «сострадания и готовности помогать другим» — в воздухе носилось желание взаимной поддержки. По предложению Христианско-демократической партии[1108], которое поддержали и другие организации свободной Италии, стали проводиться «дни солидарности». Нуждающихся обеспечивали вещами и продуктами — «всем, что помогало малоимущим и брошенным на произвол судьбы семьям справиться с нищетой, голодом, нуждой и тяготами»[1109]. Муниципальные органы помощи Фоссано тогда распределили среди нуждающихся 150 килограммов шерстяной пряжи по сниженным ценам[1110]. Энджер подытожила то, что ей удалось узнать у семьи Лоренцо.

Эпизод со свитером крайне важен: неслучайно в архиве Энджер, где сохранились заметки с интервью и черновики писем родственникам Лоренцо, есть полное, детальное его описание[1112]. Из козьей шерсти; с красной окантовкой по горловине; белый — возможно, в противовес всему серому, что властвовало там, в Моновице, в их параллельной жизни. А может быть, это был просто белый свитер — теплый, но неудобный. Логично и трогательно, что Лоренцо хранил его до самой смерти, даже если никогда не надевал.

Пытаясь понять точку зрения спасенного, невозможно параллельно не задаваться вопросом: а как бы мы поступили, когда выжили? Белый теплый свитер от человека, который раньше тонул в нужде, но сейчас, почти как самаритянин, протягивает руку спасителю — с символичным в своей простоте и значимости подарком. Это хорошо описывает Самуэле Салери в своей неопубликованной работе о Лоренцо.

Именно это: «Как дела, Лоренцо?» — подразумевал Примо, протягивая руку старшему другу. Он наконец-то мог сделать это открыто.

Взгляд цепляется за их ладони. Они обменялись рукопожатием в первую встречу? Изящная кисть химика[1114] и мозолистая рука каменщика сплелись и скрепили дружбу? Или сохранилась некогда установленная привычная дистанция?

Далее — глаза. У muradur — карие (по паспорту) или серые (если верить военным документам)[1115]. У Леви — голубые[1116]. Как смотрели друг на друга Лоренцо и Примо под любопытными взглядами жителей Фоссано? Они ведь точно не могли не заметить визита странного незнакомца и, конечно же, обсудили его во всех подробностях.

Почти сразу же после этой встречи с Лоренцо Примо послал в редакцию журнала свое первое (не считая еще одного, написанного в школе[1117]) стихотворение. Его опубликовали 22 июня 1946 года. (Записано оно, видимо, 28 декабря 1945 года — такая под ним стояла дата.) Леви впервые написал об Аушвице.

Как отметила в 2019 году литературовед Софи Незри-Дюфур в связи со 100-летием Леви, его поэтические свидетельства предшествовали прозе[1118]. Он сам говорил об этом[1119], хотя стихов написал немного[1120].

То самое стихотворение называлось Buna Lager («Лагерь Буна»).

В этом стихотворении говорится о «канувших», а не о «свободных» работниках. Возможно, это всего лишь мое предположение, но между строк угадывается след Лоренцо — стихи были написаны вскоре после того, как Примо вновь с ним увиделся. Встреча напомнила Леви о слишком многих сгинувших в лагере.

Мне кажется, здесь и описан Лоренцо: «ноги в язвах», «уставший товарищ», которого Леви «видит сердцем», «потухший» человек, который «может быть сильным». И заключительный вопрос: «Если мы встретимся там, / Наверху, в мире под солнцем, / То с каким лицом мы предстанем друг перед другом?»

Этим двоим, вольняшке и рабу рабов, а потом химику-рабу, выпал шанс встретиться после лагеря — «там, наверху», — причем не раз. Во вновь обретенном мире они смотрели друг на друга: один продолжал лететь в бездну, превращаясь в гусеницу (используя метафору Леви), второй — замечал свет «солнца». И даже ему, Примо, понадобилось много месяцев, чтобы избавиться от «привычки смотреть при ходьбе под ноги, словно в поисках чего-нибудь, что можно съесть или быстро спрятать в карман и потом обменять на хлеб»[1123], как написал он в последних строках «Передышки»[1124].

Если они подали друг другу руки, то ладонь у Лоренцо, конечно же, была мозолистая, а у Примо — хотя изящная, но огрубевшая[1125], как он потом писал в «Чужом ремесле»[1126], «верная соратница ума».

Спустя несколько недель Леви и впрямь стал писать — по словам редактора Марка Бельполити, «встал на путь рассказчика и оратора». И больше никогда с него не сходил[1127]. Из рассказов рождались книги-свидетельства, а роман «Человек ли это?» появился «наоборот»[1128] — из многих слов, которые молодой человек произносил раньше, чем начал писать, в конце 1945 года[1129].