Праведник мира. История о тихом подвиге Второй мировой - Греппи Карло - Страница 39

В 1945 году «ездовые собаки»[1026], каким был и Леви[1027], [1028], медленно поднимались на ноги, а Лоренцо обреченно брел вперед. Все возвращалось на свои места. Более или менее.

Немая потребность в достоинстве

Нас мало живых

[1031]

Простого каменщика, который в 1945 году прошел пешком больше тысячи километров, дома не ждал пышный прием. И в Фоссано он вряд ли вошел с высоко поднятой головой — у него была привычка ходить понурившись. А теперь рассмотрим, что же произошло. Более трех лет назад человек ушел на запад с фирмой G. Beotti, потом однажды появился дома на Рождество и не подавал вестей[1032] еще почти два с половиной года. И вдруг вернулся.

Скорее всего, случайно встретившийся ему друг был потрясен: от плотного здоровяка осталось всего килограммов 40 (а то и меньше) — судя по тому, что рассказали Энджер его родственники[1033]. Это была ходячая демонстрация лживости нацистской пропаганды, трубившей, как хорошо живут и отлично питаются вольнонаемные рабочие[1034]. Для мужчины своего телосложения Лоренцо весил ровно половину от положенного — даже меньше, чем субтильный Леви в 15 лет (он таким и остался, и природная миниатюрность оказалась еще одним плюсом для выживания)[1035].

Еще у Такка появился заметный шрам на бедре — поранился ржавой колючей проволокой[1036]. Примо в лагере не только помог другу починить обувь, но и раздобыл лекарства, чтобы рана не воспалилась. По крупицам собранные сведения, воспоминания матери и сестры, немногие, но существенные детали позволили нам в общих чертах восстановить одиссею, длившуюся почти пять месяцев. Настал момент показать, каким Лоренцо вернулся домой в первой половине июня 1945 года и каким стал после войны[1037].

В доме с двойным номером 4–6 по улице Микелини[1038] все это время жили ближайшие родственники Лоренцо: мать и отец Джованна и Джузеппе, братья Джованни, Микеле и Секондо, сестра Катерина и племянница Эмма, которой вот-вот должно было исполниться восемь (не знаю, была ли она там, когда Чино Сордо встретил Лоренцо в Дженоле). Другая сестра — Джованна, мать Эммы, — жила в Турине[1039]. Когда Чино примчался с радостным известием, отец, по словам Энджер, «запряг мула и отправился навстречу сыну»[1040].

Лоренцо остановился передохнуть у еще одного друга неподалеку от Дженолы, но с отцом ехать тоже отказался. «Он пошел пешком, потому что ему так нравилось», — рассказывала Энджер[1041]. Я вполне могу представить себе, как он раздраженным жестом и парой слов на пьемонтском диалекте отсылает домой отца: Gaute, va’ via, padre. Arrivo, un moment — «Езжай, отец. Я скоро сам приду». Джузеппе тоже был немногословен и в основном объяснялся знаками — наверное, в тот раз тоже. Вот что пишет Энджер.

Через 70 лет Эмма вспомнила[1043] точные слова бабушки Джованны и повторила их в интервью Энджер: Cosa vol chiel? — «Чего ему?»

«Но, мам, эт ж я, Луренц», — раздался ответ.

Обувь — в клочья; ноги в язвах; кишат вши. Лагерный джутовый сидор[1044] — сразу в огонь. Все долой — Лоренцо не дал выкинуть только котелок. Может, потому, что он напоминал о хорошем? Кажется невероятным, но у Лоренцо и впрямь остались добрые воспоминания (и мы это увидим): Примо и Альберто потеряли, а затем благодаря Элиасу сумели вернуть котелок.

Убогий скарб сожгли не для того, чтобы избавиться от воспоминаний. Причина была куда более прагматичной: человеческая жизнь снова начала обретать некоторую ценность — чего совсем не было в «Суиссе». Из-за вполне реальной опасности вспышек инфекционных заболеваний и эпидемий медицинское управление провинции Кунео опубликовало санитарные требования по «обеззараживанию людей и одежды»[1045] вернувшихся из Германии. Хрупкий мир обретал повседневную реальность, возвращая себе естественный цвет.

Уже в начале мая по распоряжению Corpo volontari della libertа[1046] в Фоссано заработали фабрики и магазины[1047]. В конце июня мэр настоятельно рекомендовал беженцам и переселенцам, лишившимся жилья во время войны, вернуться на постоянные места проживания[1048]. Еженедельник La Fedelta в начале июля писал: «Каждый день мы радуемся возвращению наших соотечественников из Германии». Далее говорилось, что количество вернувшихся будет расти и им всем, за исключением тех, кто «отправился в Германию добровольно», положена выплата в 5000[1049] лир «и отрез на платье»[1050].

Вольнонаемным для получения субсидии предстояло пройти проверки «политического поведения» и «экономической ситуации»[1051]. «Большинство вернувшихся из Германии», докладывал в конце месяца Комитет национального освобождения, «имеют слабое здоровье, и им требуется усиленное питание»[1052]. Он также напоминал, что, как орган нового правящего класса, «мы очень беспокоимся об общественном питании» и о «тяжелом положении малоимущих классов»[1053].