Шепот питона - Ульстайн Cилье - Страница 7

На входной двери висит табличка, которую Ибен смастерила в школе. Три улыбающиеся рожицы — двое взрослых и одна детская — и наши имена, выведенные по-детски квадратными буквами. Возле рожиц — большое дерево. Его Ибен наверняка помогла нарисовать учительница. «Семья Линд». Я погладила табличку. Мне очень хотелось бы понять тех матерей, которые говорят, что ради своего ребенка готовы на всё. Я и сама нередко это повторяю, вот только не сказать, чтобы искренне. Маленькие пузырьки любви никуда не делись: гордость за то, что ей многое удается, тревога, когда Ибен болеет… А вот более глубокой связи нет. Готова ли я ради нее броситься под поезд или выйти на медведя? Не уверена.

Похоже, Ибен сама убрала свою обувь — надо же, впервые! Возможно, она все же прислушалась к моим словам, все-таки девочка уже взрослая. Я улыбнулась и открыла шкаф, но обуви так не обнаружила. Куртки на крючке не было, на стуле она не валялась, и на подставке для обуви, куда Ибен клала куртку, когда была маленькой, ее тоже не было. Неужто она так разозлилась, что прошла в свою комнату не раздеваясь? Тур сидел на кухне. Когда я вошла, он поднял голову и посмотрел на меня. Телефон лежал рядом с ним на разделочном столе. Перед Туром стояла пустая чашка из-под кофе. Вид у него был встревоженный. Кожа будто посерела, на лбу залегли глубокие морщины. Я посмотрела в его голубые глаза и на глубокие залысины, которые самому ему не нравятся, хотя они, пожалуй, его красят. На Туре были чуть великоватые ему очки, которые он надевает, когда не находит своих любимых очков. Внутри у меня вдруг потеплело. Славный у меня муж; как мне вообще в голову пришло его бросить?

— Вы где были? — Тур поднялся.

Я взглянула на чистый разделочный стол. Вспомнила про оставленную в машине еду. Посмотрела на стул, где обычно сидит Ибен. На подоконник, куда она по вечерам кладет телефон, пока тот заряжается. Вот только сейчас ее телефон у меня.

— Вы? — Голос у меня превратился в писк, и сказать больше ничего не получалось.

На лице у Тура мелькнула тревога. Я развернулась и бросилась в коридор, а оттуда, перескакивая через ступеньку, — к комнате Ибен, где на двери висела табличка: «Прежди чем вайти, стучись!» Ибен повесила ее, когда ей было шесть. Не обращая внимания на табличку, я ворвалась внутрь и уже набрала в легкие побольше воздуха, чтобы закричать, отругать ее. Застеленная кровать оказалась пуста, и стул возле письменного стола — тоже. Я побежала обратно, вниз, и перед дверью гостиной замерла, чувствуя, как разливается по телу адреналин. Хотя Ибен ведь только того и надо — напугать меня; наверняка сидит в гостиной и смеется надо мной… Я ухватилась за ручку и рывком распахнула дверь.

Гостиная была залита приглушенным вечерним светом. Я окинула взглядом диван, большой обеденный стол и пустой стул в углу, развернулась и кинулась в ванную, однако и там никого не оказалось. Вспомнив, что забыла заглянуть в ванную на втором этаже, я снова побежала наверх проверить.

— Что происходит? — послышался снизу голос Тура.

Я впечатывала каблуки в пол так, что стены дрожали. Проверив в нашей с Туром спальне и возвращаясь вниз, едва не свалилась с лестницы, а потом распахнула дверь в большую захламленную комнату и бездумно уставилась внутрь. Затем вернулась на кухню.

— Ибен что, вышла куда-то? — Я силилась говорить беззаботно, но голос меня не слушался.

Тур смотрел на меня — мышцы у него на шее напряглись, глаза вытаращены. Да ведь он сердится. А если Тур сердится, значит, дело серьезное.

— Ты что, не знаешь, где Ибен?

Осознание пришло ко мне одновременно с его словами. Часы на микроволновке показывали 22:23. Торговый центр закрылся несколько часов назад. Где моя дочь, я не знала.

Лив

Олесунн

Пятница, 29 августа 2003 года

Мы обступили мою кровать. Словно у алтаря собрались. Эгиль с Ингваром встали с двух сторон, но ближе к изголовью. На кровати мы расстелили большую белую простыню, края которой Ингвар и Эгиль чуть приподняли. По простыне бегала маленькая бело-бурая мышка. Перебирая лапками, она скользила по ткани. Склонившись вперед, Эгиль цокал языком.

Я держала в руках Неро. Подняв голову, он быстро высовывал язычок. Я по-турецки уселась на подушку и, положив питона к себе на колени, опустила простыню. Неро высунул язык — почуял добычу. Чешуйчатое тело сдвинулось с места, гладко заскользило сперва к моим голым ступням, а оттуда — к простыне.

Сегодня ночью меня разбудил какой-то звук, похожий на шепот ветра. Едва слышный, но все равно навязчивый, словно зуд. В такую светлую ночь непонятно, два сейчас часа или шесть. Я посмотрела на телефон. Пять минут пятого. Звук, хоть и слабый, никуда не делся. Этот звук был полон запахов, полон сновидений. Я свесила голову с кровати и заглянула прямо в неподвижные глаза Неро. Он, свернувшись, лежал на ковре. На миг мне почудилось, будто звук стих, но тут же зазвучал снова. Такой тихий, он словно всю жизнь рядом был, а может, его никогда не существовало… Звук издавала змея. Я легла на пол, закрыла глаза и прислушалась. Мне казалось, будто в воздухе между нами появилось нечто ощутимое. Связь. А после я услышала первое слово. Голос был древним, он как будто звучал из-под слоя пыли. Когда я услышала его, то подумала, что он давно уже пытается сказать мне это. Нечто очевидное, хотя умещалось в одно-единственное слово. «Славная». Меня бросило в жар. Я подобралась поближе к нему и прошептала:

— Ты тоже славный, Неро.

Снова послышалось шипение, а затем еще одно слово:

«Лив».

Я и не думала, что в мире найдется живое существо, способное сделать меня счастливой. Я была уверена — мне вечно придется носить в себе это одиночество. Ночью, лежа на полу рядом с Неро, после того как он прошептал мне свои первые слова, я ощущала, как по венам растекается счастье, как оно наполняет каждый палец, затапливает сердце. Неро словно отыскал путь ко мне внутрь. Следующее слово, которое я услышала, было пожеланием. «Охота». Его уже давно не кормили, а дохлые мыши, к которым мы привязывали веревочку, радости ему не приносили. Ему недоставало охоты. Такова его сущность.

Утром я проснулась на полу одна. Попыталась встать — и тут же ударилась головой о кровать. На секунду испугалась, что Неро покинул меня, отыскал дорогу к двери и сбежал. Но потом я обнаружила, что он свисает со стоящего на подоконнике цветка. В лучах утреннего солнца кожа его поблескивала. Я в очередной раз пришла в восхищение от способности его тела принимать такое положение. Он одновременно отдыхал и сохранял напряжение, для того чтобы не утратить равновесие. Я легла на кровать. Попыталась свернуться в клубок, насколько позволял позвоночник, потом вытянулась и перекатилась с боку на бок, прижав руки к телу. Другому человеку со стороны могло показаться, будто у меня приступ какого-то заболевания. Неро же смотрел на меня и прекрасно понимал, зачем я это делаю. Что я ищу точки соприкосновения между нами, стараюсь сблизиться с ним.

И вот мышь бегала по белому пространству простыни. Ее маленькие лапки скользили и царапались. Она силилась взобраться наверх с разных сторон, но каждый раз сползала вниз. Может, забывала о своих неудачах, а может, не сдавалась, потому что не видела других возможностей. Вскоре на простыне не осталось мест, куда она не попробовала бы забраться. Белое пространство медленно заполняла змея. Неро приближался. В мире мыши он был тенью, которой прежде вроде как не существовало, но которая при этом всегда маячила где-то на мышином небе.

В следующую секунду бело-бурое животное стало добычей. Мышь забилась, стараясь вырваться, потом замерла и опять принялась вырываться. Из ее крохотного рта послышался отчаянный писк. Неро крепко сжимал мышь, пока та не прекратила биться. Белая простыня окрасилась кровью. Внутри у меня защекотало — в груди, в животе и ниже. Эгиль выпустил из легких воздух — долго, со свистом. А питон осторожно стискивал дохлую мышь в кольце своего тела.