Коник-остров. Тысяча дней после развода (СИ) - Рябинина Татьяна - Страница 11

Кира идею прогулки к озеру воспринимает с воодушевлением.

— Саш, я недолго, — говорит она подруге, но с таким видом, будто собирается гулять до утра.

— Окей, — кивает та и уходит.

Мы идем по тропинке к берегу, Кира трещит, не умолкая: что-то рассказывает, о чем-то спрашивает, а я вдруг понимаю, что ни капли ее не хочу. Еще днем в красках представлял, как утащу ее при первой же возможности на секретную полянку за камышами. И вот мы идем в ту сторону, а я никак не могу понять, зачем мне это понадобилось. Конечно, можно туда и не заходить, сделать кружок по берегу и вернуться. Но она-то явно ждет не этого. Особенно после салюта, которым я их поприветствовал.

— Что-то прохладно! — с намеком ежится Кира.

Была бы ветровка или что-то вроде, снял бы и отдал ей. Но на мне только футболка, без которой зажрут комары. Поэтому обнимаю за плечи. Она жмется ко мне, кладет руку на талию. А я вспоминаю насмешливый взгляд, которым Александра обласкала меня перед тем, как уйти. А в ушах снова звучит ее голос.

Черт, не голос, а минет! Но даже это не в состоянии поднять объявившего забастовку товарища в штанах. Прости, Кира, но, кажется, сегодня тебе ничего не светит. А может, и не только сегодня. Честное древесное, я не собирался включать динамо. Так уж вышло.

Мы доходим до камышей, и я поворачиваю обратно к жилым корпусам. Если Кира и разочарована, то старается этого не показывать, хотя болтает уже не так воодушевленно, и рука у меня на талии пальцами больше не шевелит. Прощаемся у девчачьего корпуса, и я заставляю себя поцеловать ее. Так, чисто символически.

— До завтра, — Кира касается моей щеки и исчезает за дверью.

С облегчением перевожу дух и иду к себе. Еще из коридора слышу голоса в комнате, где живу с Димкой и Серегой. После костра собралось человек десять, обсуждают девчонок. Кира и Александра появились на неделю позже остальных и, разумеется, привлекли всеобщее внимание.

— Ты чего-то быстро, Вано, — усмехается Серега. — Не дала?

Ну ясно, кто-то заметил, что я ушел с Кирой.

— А я и не просил, — пожимаю плечами, сажусь на кровать, потеснив Пашку и Никиту.

— Ага, камон, свисти!

Обидно отсмеявшись, мужики сходятся на том, что Киру охотно трахнули бы. Насчет Александры мнения разделяются. Одни говорят, что она вполне миленькая и, в принципе, ебабельная, другие — что «вот ваще ниачем». «Ябвдул» не говорит никто — кроме меня. Хотя я тоже не говорю, а думаю. И даже как будто пугаюсь этой мысли.

На следующий день становится ясно, что Кира сдаваться не собирается. За завтраком они с Александрой подходят с подносами к столу, где мы с Димкой сидим вдвоем, и просят разрешения присоединиться. Кира пялится на меня, Димка на Киру, а я… Я судорожно пропихиваю в глотку омлет, не отрывая глаз от тарелки, потому что зверски хочется косить ими влево. Как будто тянет магнитом.

С этой минуты дни делятся для меня на отрезки: от завтрака до обеда, от обеда до ужина и вечерних посиделок, с вечера и до завтрака. Занимаюсь своими делами и жду, когда увижу ее — Александру… Сашу. А когда вижу, превращаюсь в слабоумного и не могу связать двух слов. Но так только с ней. Кира по-прежнему липнет ко мне, я болтаю, смеюсь, отпускаю скользкие шуточки, но это где-то на поверхности, над сознанием. Как будто не я, а моя оболочка. А сам смотрю на Сашу, слушаю ее голос, шалею от запаха.

Влюбился? Понятия не имею. Можно ли влюбиться в незнакомку? Ведь я ничего о ней не знаю — кроме того, что она пятикурсница с биофака. Мы и двух слов друг другу не сказали, не считая общих разговоров. Но хочу ее страшно. Так, как никого и никогда. Нет, не сильнее, не в том дело. По-другому. Хотя объяснить, в чем разница, не смог бы. Есть в этом желании что-то… мистическое. Магическое даже. Таинственное, как белая ночь.

Свет белой ночи мерцает на ее лице, отблески костра отражаются в глазах. Она похожа на фею из сказки. Не могу оторвать взгляда, но я ей, кажется, совсем не интересен. Пытаюсь утешать себя тем, что и никто другой тоже, но получается слабо.

Так проходит неделя. Я заполняю на берегу дневник наблюдений, иду в учебный корпус, но по дороге обнаруживаю, что забыл очки. Возвращаюсь, и первое, что вижу, — это попа.

Нет, попка. Маленькая, аккуратная, туго обтянутая вейдерсами. На берегу две банки: с водой и с грязью, рядом пустой поддон, а Саша, зайдя в озеро по бедра и наклонившись, пытается выдернуть розовый цветок-початок.

— Помочь?

Вздрогнув, она оборачивается, смотрит из-под ладони.

— Мне нужно горец выкопать, — я снова одуреваю от ее голоса. — С корнями. А он глубоко. Так просто не выдернуть, стебель обрывается.

Быстро раздеваюсь, радуясь, что на мне плавки. Забираюсь в воду, утопая в иле по щиколотки, опускаюсь на корточки. Вода доходит до ноздрей. Отфыркиваясь, как бегемот, на ощупь выкапываю чертов горец с длиннющими корнями-веревками, уходящими куда-то в Австралию. Выбираюсь на берег, отдаю ей — гордый, будто добыл жар-птицу для принцессы.

— Спасибо, Ваня!

Черт, как бы не пришлось забираться обратно в воду! Отворачиваюсь, накидываю рубашку. Надо бы пойти переодеться, сегодня нежарко и ветрено, но не могу. Стою и смотрю, как Саша укладывает горец в поддон.

— И что ты будешь с ним делать?

— Химический анализ. Что у него в корнях, в листьях. У меня тема диплома «Влияние загрязнения водоемов на высшую растительность».

— Прямо здесь?

— Нет, конечно. Потом, в городе, на спектрографе. Сейчас озоление***.

— Хочешь, помогу? Мне тоже в лабу надо.

Заниматься мне надо своей темой, но… черт с ней, успею.

— Правда? — она улыбается, и глаза становятся синими, как озерная вода. — Спасибо!

_____________

*Имеется в виду фильм Кастеллано и Пиполо «Укрощение строптивого» (1980)

**Ермон (Хермон) — горный массив на границе Сирии и Ливана, Фавор — гора в Израиле. Обе горы являются символами Священного писания. По преданию, на горе Фавор произошло Преображение Иисуса Христа, однако по некоторым толкованиям это случилось на горе Ермон***озоление — удаление из растительного образца органических веществ путем нагревания в муфельной печи или автоклаве

Глава 7

Александра

июль 2022 года

Иван вернулся, когда я доедала разогретые макароны, запивая их чаем. И то и другое успело остыть, пока зависала в стате, делая пометки маркером. Я вообще не умела есть как нормальные люди — получая удовольствие от вида, вкуса и запаха еды. Нет, поесть вкусно как раз любила, но сам процесс всегда был для меня чем-то побочным, уступающим первый план разговору, чтению, просмотру фильма или рабочих документов. Даже если ничего этого не было, над тарелкой я думала вовсе не о еде, а о чем-то другом. Желудок, разумеется, был недоволен и мстил.

— Собаку покормила, — сказала я, глядя, как та крутится вокруг Ивана. — Как ее хоть зовут?

— Лиса, — буркнул он, положил на стол рацию и пощупал чайник, недвусмысленно дав понять, что пора освобождать место. — Заказ твой послезавтра заберу. Можешь сразу новый список писать. На следующий раз.

Убрав ноут и папку в свою комнату, я быстро помыла посуду и хотела уйти, но в последний момент притормозила. Остановилась на пороге, глядя, как он открывает банку гречневой каши с мясом, вдохнула поглубже.

— Вань, ты всерьез насчет того, что мне… на лодке по озеру?

Он аккуратно вскрыл банку, вывалил содержимое в кастрюльку и поставил на плиту. И только после этого повернулся в мою сторону. Меня эта его манера всегда бесила: потянуть с ответом так, чтобы нервы начали гудеть, как провода ЛЭП.

— Ну что, нажаловалась Наденьке? — спросил, подрагивая ноздрями. — Типа я тебе мало содействия оказываю в охуительно важной научной работе?

По делу я сама прекрасно загибала матом в три наката, особенно когда в экспедициях приходилось приводить в чувство рабочих или лаборантов. А вот в разговоре не терпела, потому что этим мат обесценивался. Как из пушки по воробьям. Иван прекрасно это знал и крепкое словечко специально подчеркнул голосом.