Моя темная сторона (СИ) - Дженова Лайза - Страница 53

Я воображаю собачку на поводке.

— А потом дальше вы будете кататься сами.

Он выдергивает трос из петли, как будто говоря: «Та-дам! Нормальный сноуборд!»

— Но как мне не врезаться в других людей на трассе? Если я на чем-то сосредоточиваюсь, то не вижу ничего слева от себя.

Майк улыбается, понимая, что заставил меня вообразить себя на горе.

— Это моя работа, пока вы не сможете делать это сами. А когда будете пробовать без ручки, можно использовать дополнительную опору, если захотите, — говорит он, показывая лыжную палку с маленькой лыжей на конце. — Это даст вам еще одну точку контакта с землей, как ходунки, и придаст дополнительную устойчивость.

— Не знаю, — говорю я.

Я ищу еще какое-нибудь «но», но не могу придумать.

— Пойдемте, давайте попробуем. Сегодня прекрасный день, и я бы с удовольствием выбрался на улицу.

— Вы сказали, что моя мать заполнила большую часть моих бумаг? — спрашиваю я, переворачивая свой последний камень возможного сопротивления.

— Ах да. Есть пара стандартных вопросов, которые мы всегда задаем, и ответить на них можете только вы.

— Ладно, давайте.

— Каковы ваши краткосрочные спортивные цели на этот сезон?

Я задумываюсь. Всего несколько минут назад моей целью на сегодня было прогуляться.

— Хм, скатиться с горы на сноуборде, не убив ни себя, ни кого-нибудь другого.

— Отлично. Это мы сделать сможем. А как насчет долгосрочных целей?

— Наверное, кататься на сноуборде без посторонней помощи. И в результате я хочу снова кататься на лыжах.

— Великолепно. А как насчет жизненных целей? Каковы ваши ближайшие цели в жизни?

Я не совсем понимаю, как эта информация может повлиять на мою способность кататься на сноуборде, но у меня есть готовый ответ, и я его выдаю Майку.

— Вернуться на работу.

— А чем вы занимаетесь?

— Я была заместителем директора по кадрам в фирме стратегического консультирования в Бостоне.

— Ого. Солидно. А какие у вас долгосрочные цели?

До аварии я надеялась, что меня повысят до директора по кадрам в течение двух лет. Мы с Бобом копили на дом в Велмонте побольше, минимум с пятью спальнями. Мы планировали нанять няню с проживанием. Но теперь, после аварии, эти цели кажутся несколько неактуальными, если не нелепыми.

— Вернуть себе свою жизнь.

— Ладно, Сара. Я очень рад, что вы пришли. Готовы покататься со мной?

Устав от лишнего стресса, моя паника теперь мирно спит, завернувшись в мягкое одеяло. Доаварийная «я» не прыгает до потолка от этой идеи, но и не спорит с ней. А Боба, чтобы поспорить, здесь нет. Все в моих руках.

— Ладно, давайте прокатимся.

Майк втаскивает меня за ручку сноуборда на подъемник «Ковер-самолет», и мы едем вверх, оба стоя на своих досках, вдоль небольшого, но постоянного уклона «Кроличьей тропки». «Ковер-самолет» похож на ленточный конвейер, а люди на нем — в основном маленькие дети, несколько родителей, пара инструкторов и мы с Майком, — напоминают мне багаж в аэропорту или продукты в супермаркете, катящиеся по черной резиновой ленте к кассе.

Я оглядываюсь, ища Боба и Люси, и желая, чтобы они меня заметили, и молясь, чтобы этого не случилось. Что подумает Боб, когда увидит меня на сноуборде для инвалидов? Решит ли он, что я поддалась своему синдрому игнорирования и опустила руки? Опустила ли я руки? Я приспосабливаюсь или не справляюсь? Надо ли мне было ждать, пока я не восстановлюсь достаточно, чтобы кататься на лыжах, как обычно? Что, если этого не будет никогда? Неужели у меня только два доступных выбора: сидеть в загончике на базе или кататься как до аварии, и ничего между ними? Что, если кто-то с работы приехал сюда на выходные и меня заметит? Что, если здесь Ричард и он увидит, как я хватаюсь за ручку под руководством инструктора из Спортивной ассоциации инвалидов? Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел меня такой.

Что я делаю? Это может оказаться действительно безрассудным решением, по-настоящему плохим. По мере того как мы приближаемся к вершине — не главной вершине, а произвольно выбранному концу «Ковра-самолета», видимому из закутка, где я так безопасно и спокойно сидела на базе, прежде чем пошла разведать, что вокруг, — тревожная болтовня в моей голове становится все громче и напористей, превращаясь в полномасштабную панику.

Я передумала. Я не хочу, не хочу кататься на сноуборде. Я хочу вернуться в свой закуток и поработать над головоломками. Я хочу очутиться у подножия склона. Но мы теперь на самом верху подъемника, а вниз ковер-самолет не летит. И, в отличие от детей, которые застывают и нервничают по собственным оправданным или иррациональным причинам, я не могу бросить свой сноуборд и пройти не такое уж большое расстояние до подножия. Мои ходунки остались там, в здании САИНА, и я не могу вообразить, что Майк согласится помочь мне спуститься с горы пешком, без единой попытки честно прокатиться на сноуборде.

Майк оттаскивает меня в сторону, так что я не устраиваю кучу малу на вершине подъемника. Затем он разворачивается ко мне лицом и кладет руки по бокам от моих на рукоять моего сноуборда.

— Готова? — спрашивает он, восторженно сверкая зубами.

— Нет, — отвечаю я, стискивая свои, чтобы не разреветься.

— Да готова, конечно. Давайте начнем с небольшого скольжения вперед.

Он отклоняется назад, и мы скользим. Нравится мне это или нет (решительно нет), я собираюсь кататься на сноуборде.

— Отлично, Сара! Как ощущения?

Как ощущения? Как будто восторг и ужас кувыркаются в моей грудной клетке, словно одежда в сушилке. Каждую секунду меня переполняет то одно, то другое.

— Не знаю.

— Давайте попробуем повороты. Помните: писать в лесу — налево, приседать над унитазом — направо. Вперед и на носки, назад и на пятки. Давайте сначала попробуем вперед.

Я толкаю бедра вперед, и мы начинаем поворачивать налево. И это кажется ужасно неправильным. Я выпрямляю колени, поднимаю бедра над голенями и встаю прямо, совершенно теряя контроль над весом. Но потом я чувствую, что Майк исправляет ситуацию за меня и не даст мне упасть.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Мне не нравится поворачивать налево. Я не вижу, куда еду, пока туда не приеду, и меня это пугает.

— Не волнуйтесь, я присматриваю за тем, куда мы едем. Обещаю, что мы ни в кого и ни во что не врежемся, хорошо?

— Я не хочу поворачивать влево.

— Ладно. Давайте немного проедем, и когда будете готовы, надавите на пятки и повернем направо.

Он откидывается, держась за рукоять, и мы начинаем вместе скользить по склону. Через несколько секунд я давлю на пятки, приседая над воображаемым унитазом, и мы поворачиваем направо. Я возвращаю бедра в среднее положение, и мы скользим вперед. Я решаю повторить все еще раз. «Присесть, пятки, середина, вперед. Присесть, пятки, середина, вперед».

— Отлично, Сара, вы едете на сноуборде!

Правда, что ли? Я чуть уменьшаю концентрацию, ослабляю мертвую хватку и начинаю осознавать целиком, что со мной происходит. «Скользим, поворот, скользим. Скользим, поворот, скользим».

— Я еду!

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Майк.

Как я себя чувствую? Хотя Майк следит за моим балансом и регулирует скорость, я сама решаю, когда мы поворачиваем, а когда едем вниз. Я чувствую себя свободной и независимой. И хотя я держусь за рукоять для инвалидов, а на нормальных сноубордах такой нет, я не чувствую себя ненормальной или инвалидкой. Ходьба при синдроме игнорирования левой стороны мучительна, сложна и неустойчива, требует огромных усилий, чтобы продвинуть меня на жалкие несколько футов. А когда мы скользим по склону на сноубордах, я ощущаю себя подвижной, ловкой и естественной — нормальной. Я чувствую на лице солнце и ветер — я чувствую радость.

Мы наконец останавливаемся внизу, по-прежнему лицом друг к другу. Я смотрю на улыбающееся лицо Майка и вижу свое отражение в его солнцезащитных очках. Мои зубы выглядят такими же большими и восторженными, как у него. Как я себя чувствую? Я чувствую себя так, будто Майк швырнул здоровенный камень в стеклянную стену моих предубеждений, расколотив мой страх на миллион сверкающих на снегу осколков. Я чувствую себя сбросившей камень с плеч и запредельно благодарной.