Не слушай море - Мельцер Саша - Страница 9

Белая тонкая материя тут же пропиталась ярко-алым.

– Мы домой, – бросил Мишель. – Мне даже жаль, что с Орфеем ты пролетел. Но я попрошу педагога поставить тебя во второй состав.

Они пошли прочь, и Кристина тоже потянула меня за рукав. Не знал, что было унизительнее – второй состав в студенческой опере или то, что Алиса в целом смотрела на меня, как на второсоставного.

Глава 4

Проводив Крис до подъезда, я наконец посмотрел на экран телефона, до этого валявшегося на дне потасканного рюкзака. Отец звонил мне пять раз, но гаджет был переведен в режим «не беспокоить». Увидев такое количество пропущенных, я даже занервничал, но перезванивать не стал: до дома оставалось недалеко. Поэтому отцу улетело сообщение о том, что скоро буду, и возле него сразу появились две галочки о прочтении.

Дом Кристины действительно стоял не так далеко от моего – тоже пятиэтажный, из подъездных окон лился грязный свет. Забросив рюкзак за спину, я медленно побрел вдоль. Октябрь своим появлением опустошил палисадник, из которого доносились звуки кошачьей драки. Вдалеке шумело море, но я, желая отрешиться от морельских звуков, достал из рюкзака наушники. «Ночные снайперы» сопровождали меня до самого дома, перекрывая и назойливые мысли о прошлом, и тягостные раздумья о будущем. В Московской консерватории я ни разу не был во втором составе, а Морельская перевернула мою любовь к спектаклям, превратив ее в невнятную кашу.

«Все равно спою Орфея, – пытался убеждать я себя. – Не сейчас, так потом, в театре». Правильно говорила мать: главное – доучиться хоть где-то, потому что, кроме музыки, я ничего не умел. Только слышать ее и создавать.

Подходя к обшарпанному подъезду, выкрашенному грязно-зеленой краской, я замедлился, еле переставляя ноги и шаркая подошвами ботинок об асфальт. В окне гостиной горел свет, и отец мелькал за неплотными занавесками, шагая из угла в угол. Дослушав песню у двери, я бережно убрал наушники в кейс, а его – на дно рюкзака. Мы жили на третьем этаже, и на площадке находилось по четыре квартиры. Наша была ближе всех к лестнице, и дверь в нее отец уже приоткрыл. Я постарался юркнуть неслышно, но дверь предательски скрипнула. Я даже не успел скинуть кроссовки, как отец возник в коридоре, грозно хмуря брови.

– Почти одиннадцать.

– Мне должно стать стыдно? – удивился я, все-таки сняв обувь и чересчур резко дернув за молнию на куртке. Она чуть не треснула. – Одиннадцать и одиннадцать, кто ты мне, чтоб учить?

Отец растерялся, а я в сотый раз убедился в том, что принцип «лучшая защита – это нападение», работает.

– Вообще-то…

– Если скажешь, что вообще-то мой отец, то я тебе напомню: мы не виделись десять лет.

Его лицо, и без того усталое от постоянных дежурств, совсем осунулось. И он ведь был не старым: я точно не помнил год рождения бати, но прикидывал, что ему в районе тридцати девяти. Его волосы даже седина не тронула, и морщины еле проглядывали на вечно нахмуренном лбу. Но усталость и постоянный стресс брали свое.

– Хватит, Родион, – бросил он с напором, отступив. – Я просто волновался.

Я поморщился и замолчал. Иногда я тоже нервничал за отца – когда он задерживался, когда у них были выезды, когда он не спал сутками, и еще я мог насчитать около десятка этих «когда».

– Ладно, бать, извини. – Проходя в кухню, я хлопнул его по плечу. – Есть чего пожрать?

– Омлет сейчас приготовлю. – Он достал сковородку.

В кухне опять воняло табаком.

– Снова курил?

– Тебя ждал, – пожал он плечами так, словно его это должно было оправдать. Достав сковородку из старого шкафчика, у двери которого был сломан доводчик, отец грохнул посудиной по газовой плите. Чиркнув спичкой, включил газ, который сразу тихо зашелестел, а в кухне появился тонкий, едва уловимый запах.

– Ты самоубийца, конечно, рядом с газовой плитой курить, – буркнул я.

– Я далеко и в окно, – отмахнулся он, разбивая три яйца в пластиковую миску.

Посуда в квартире всегда казалась заляпанной. К чему бы я ни прикасался, все вызывало чувство отторжения: не мое, я не должен здесь быть. Мне хотелось в Москву, к европейскому сервизу и посудомойке. Грязная раковина опять забилась посудой, и я расстроенно посмотрел на вновь выросшую гору.

Заметив мой взгляд, отец виновато потупился.

– Прости, помою…

– Я сам, ты и так ужин готовишь, – вздохнул я, понимая, что влез в его жизнь, сместив все векторы и испортив ее распорядок. Поэтому, вооружившись губкой и средством для мытья, я встал у раковины. Отец суетился у плиты. Мы нечасто находились вместе в одном пространстве. То он на дежурствах, то я куда-то убегал.

Помимо сигарет и легкой примеси газа, запахло жареными яйцами. Отец накрыл сковородку старенькой стеклянной крышкой, у которой давно отваливалась ручка, но ни у кого не доходили руки ее приклеить. Между нами повисло неловкое молчание, которое я попытался сгладить разговором.

– Мне партию Орфея дадут, – брякнул я первое, что пришло в голову.

– Правда?

– Ага, только во втором составе.

Отец промычал что-то нечленораздельное, невнятное, я так и не понял что. Поэтому продолжил оттирать тарелки от засохшей овсянки после раннего завтрака. И опять – молчание, давящее на уши. Отец поглядывал за омлетом, я – за посудой. От скуки и ощущения неловкости я даже начал напевать у себя в голове.

Наконец батя вывалил омлет мне в тарелку с дурацкой красно-голубой каемочкой, и я плюхнулся за стол, вытерев руки об штаны. Мы жили вместе уже месяц, но я еще ни разу не видел, чтобы у отца на кухне висело чистое вафельное полотенце. Была или грязная, уже влажная тряпка, или вообще ничего. Омлет вкусно пах и даже не подгорел. Взяв вилку, я принялся без ножа разделять его на небольшие, удобные для еды кусочки. Отец налил мне чай – крепкий, черный и сладкий. Я с удовольствием сделал глоток и блаженно откинулся на спинку стула.

– Спасибо, вкусно.

Отец присел напротив и заварил себе кружку крепкого кофе.

– Тебе нормально перед сном? – Я потянулся к пакету за куском хлеба.

– Я сейчас уеду на дежурство, – отстраненно сказал он. – У нас… Есть новые обстоятельства, которые надо изучить. Я хотел попросить тебя быть осторожнее.

Омлет чуть не застрял в горле, но я быстро сглотнул горячий большой кусок. Батя вертел в руках кружку с едва не расплескивающимся через край кофе.

– Что случилось? – прямо спросил я. – Это связано… с учениками консерватории? С Тасей?

Батя замялся, кусая губы. Они у него и так были обветренные, с постоянно отслаивающейся кожицей, сухие. И сейчас нижняя губа закровоточила, я заметил маленькую алую каплю, которая тут же исчезла вместе с глотком черного кофе.

– Не стоило тебе говорить.

– Ты уже начал, – напомнил я. – И вообще, мне некому это рассказывать. Просто хочу знать, что происходит.

– Только ни одной живой душе, ладно? Ты можешь посеять этим панику. Люди всегда боятся, когда сталкиваются с неизвестным.

Батя меня так заинтриговал, что я даже забыл про остывающий омлет. Но «неизвестное» поставило меня в ступор: отец еще несколько дней назад нес чушь про сирен, и я не сомневался, что это могло быть продолжением того разговора. Но он выглядел бледно и нервно.

– Мы нашли на берегу кровь, – хрипло сказал он. – Свежую.

– Откуда?..

– Не перебивай, – взмолился он. – Я и так с трудом формулирую… В общем, кровь была темно-зеленая, такая вязкая… Но пахла – кровью. И анализы подтвердили, что она, родимая.

– Разве бывает темно-зеленая кровь?

– Даже темно-бирюзовая…

Он достал старенький телефон. Еле работающий, вечно глючивший, но неплохо снимающий. В галерее у бати было полно фотографий: шашлыки с последнего летнего путешествия, отснятые документы, парочка закатов, я сам. Последние кадры датировались сегодняшним числом, и на них узнавалась Жемчужная бухта. Я не знал, зачем они снова туда пошли – никаких улик после смерти Таси не оставалось, мы исползали с Кристиной это место вдоль и поперек, чуть ли не с лупой изучая камни.