И и Я. Книга об Ие Саввиной - Васильев Анатолий Григорьевич - Страница 8

Одной рукой приоткрыв дверь, другой придерживая неугодного гостя, желающего прошмыгнуть в творческую атмосферу, Слава впускает нас — меня и Бориса — в заполненный высокохудожественной интеллигенцией зал на первом этаже здания, что на углу улицы Горького и Пушкинской площади. Нет теперь этого зала, да и само здание лишь чудом сохранилось. В годы дележки отечественных богатств случился неожиданный (а как же иначе?) пожар, в котором наш ресторан благополучно сгорел. Историю этого пожара потом долго обсуждали: трагический случай, или кто-то умело распорядился советским наследством. Однако сверхбыстрый Евгений Евтушенко успел прославить в стихах это легендарное место. Я положил его стихи на гитарные аккорды, и в спектакле “Под кожей статуи Свободы" мы хором распевали этот гимн ресторану ВТО. Вот куплет:

Но вернемся в то время, где Слава пропускает меня и Бориса в пока еще живое помещение ресторана.

Расхожее “впервые я ее увидел" здесь не годится. В нашей многоликой (в профессиональном смысле) среде, здороваясь с человеком как с хорошим знакомым, порой не всегда сообразишь, где ты его видел — на экране? на сцене? и действительно знакомы ли вы?

В многолюдном зале требовалось выискать себе место. Свободных столиков, естественно, нет, но, умело жонглируя попадающимися под руку свободными стульями, можно было куда-либо присоседиться. Мы и присоседились. Кто еще был за этим столом — не помню. Ее — запомнил. Ия, что называется, “держала стол": анекдоты, байки, стихи. И, в частности, вдруг, очень умело копируя манеру поэтессы, чем развеселила присутствующих и сильно разозлила меня, стала читать стихи моей любимой (а кто ее не любил?) Беллы Ахмадулиной:

По истечении многих лет я буду часто просить Ию “почитать Беллу", что она всегда с удовольствием делала. Как и что ЭТО было, описать невозможно, и дело не в абсолютно точной голосовой имитации, что придавало стихам какое-то неземное звучание. Дело в необыкновенном умении — я не знаю: читать, произносить, доносить, выражать — делать стихи “своими". Потрясающее соавторство'. Сравнить — не с чем… И это относится не только к Ахмадулиной, но и ко всем поэтам, которых любила Ия, а их было немало.

Но в тот вечер я был безмерно возмущен издевательством над обожаемой поэтессой. И чем больше восхищались присутствующие Ией, тем больше возмущался я. За это время за столом образовался актер Валентин Никулин. Миграция между столами в ресторане ВТО — дело обычное. Саввина, приобняв Валентина за плечи, голосом хозяйки театра (мое субъективное ощущение) вдруг заявила: “Вот кто должен играть Говоруху-Отрока!" Речь шла о спектакле “Поющие пески" в театре Моссовета, где эту роль играл Игорь Старыгин. Она еще и ролями распоряжается! Мой внутренний бунт перерос в пролетарскую революцию, и я пересел за другой столик, благо кругом друзья-коллеги.

Из дневника:

Другое время — встреча со зрителями в Куйбышеве (ныне — Самара):

ИЯ: Учтите, что моя резкость не от агрессии, это чистая самозащита.

Пьеса £.Шварца “Два клёна". Персонаж Баба-яга, как говорила полушутя Ия, любимая несыгранная роль. Реплику Бабы-яги: “Меня только тот понимает, кто мною восхищается" — Ия произносила со смаком и явным удовольствием, каждый раз по-разному, горделиво поджимая губы и кокетливо поведя бровями. В ответ всегда был хохот — смешно! И она смеялась и добавляла оттуда же: “Я себя мало сказать люблю, я в себе, голубке, души не чаю", — и снова — веселье и смех. А мне всегда казалось, что в этой шутке есть “доля шутки" и большая доля серьеза. Нарциссизм присущ, безусловно, нашей братии, никуда от этого не денешься. Он — что-то вроде топлива для поддержания иногда вполне справедливых амбиций. Я на похвалы коллегам, честно говоря, туповат, есть такой грех, но когда я вынужденно (вынужденно, потому что нет сил удержаться) хвалил какую-то работу Ии, то ловил на себе ее взгляд, никак не соответствующий моменту, — “ты это серьезно?"

По дневникам тут и там разбросаны ее оценки своих работ. Немного, к сожалению, но тем не менее:

Старуха

Именно так (с большой буквы — подчеркивала Ия) звали в театральной среде Фаину Георгиевну Раневскую.

Ия (из интервью):

Стены нашей квартиры плотно увешаны фотографиями, живописными работами наших друзей (удивительно, сколько замечательных художников произрастает в нашей среде!). Когда впервые оказавшийся на этом вернисаже с интересом спрашивает “чья это картина?", и в ответ слышит фамилию хорошо известную, но не по выставочным залам, а по сцене или по экрану, радостное его удивление убеждает — сия работа годится и достойна. Среди этих полотен и картонов выделяется весьма экспрессивная карандашная графика: странного вида мужчины с музыкальными инструментами отчаянно играют какую-то мелодию, которую, кажется, вот-вот услышишь. На белом паспарту надпись: “Comedia dell’arte". На оборотной стороне (если снять со стены и повернуть) большими буквами: