Харчевня "Три таракана" история выживания на гномьем торжище (СИ) - Арниева Юлия - Страница 54

Я опустилась на холодный каменный пол, прислонившись спиной к стене, и только тогда почувствовала, насколько вымоталась. Руки дрожали, когда я отстегивала флягу. Первый глоток воды показался нектаром богов — холодной, чистой, смывающей пыль с пересохшего горла.

Сорен устроился рядом со мной. Я заметила, что он выбрал место так, чтобы оказаться между мной и потоком холодного воздуха, тянущего из глубины тоннеля. Небольшой жест заботы, который в обычной ситуации я бы, возможно, не оценила. Но здесь, в этой каменной утробе, где каждое проявление человечности было на вес золота, я была благодарна.

— Как ты? — спросил он тихо, доставая из своего мешочка вяленое мясо.

— Устала, — честно ответила я, разворачивая собственный паек. Плоская лепешка из какой-то грубой муки и кусок мяса, настолько высушенный, что больше напоминал дерево. Но когда я откусила, вкус оказался неожиданно приятным — соленым, с привкусом дыма и каких-то трав. — Не думала, что спуск будет таким тяжелым.

— Первый раз всегда сложнее, — Сорен жевал методично, экономя силы. — Организм не привык к разреженному воздуху, к постоянному напряжению ног, к темноте. Во второй раз будет легче.

— Надеюсь, второго раза не будет, — пробормотала я.

Он усмехнулся, и в неверном свете фонарей его лицо на мгновение показалось почти юным.

— Справедливо.

Мы ели молча несколько минут. Вокруг слышались тихие разговоры — гномы между собой, маги перешептывались о чем-то. Но мы с Сореном просто сидели, восстанавливая силы, наслаждаясь этими краткими минутами покоя.

— Тебе не холодно? — спросил он, когда я допила воду и закрутила флягу.

Я покачала головой, хотя на самом деле прохлада начинала пробираться сквозь кожаный нагрудник. Но признаваться в этом казалось слабостью.

Сорен не поверил. Молча снял свой плащ и накинул мне на плечи. Ткань была теплой от его тела, и я невольно уткнулась в нее глубже.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Не за что, — он вернулся к своей еде. — В подземельях главное — не дать телу остыть. Потеря тепла быстро приводит к потере концентрации. А здесь это может стоить жизни.

Практичное объяснение, лишенное всякой сентиментальности. Но все равно приятное.

Неподалеку Торгейр рассказывал что-то остальным гномам, и его голос был негромким, почти убаюкивающим — голос опытного сказителя.

— … и тогда старый Громмур сказал молодому подмастерью: «Камень — это не просто камень. Это история, застывшая во времени. Каждый слой отдельная песня. Задача гнома — услышать эту песню, прежде чем ударить киркой. Иначе камень обидится и рухнет тебе на голову».

Тихий смех. Даже в такой ситуации гномы находили время для историй, для передачи знаний следующему поколению.

— И что ответил подмастерье? — спросил один из младших.

— Ответил: «А если камень поет фальшиво?» — Торгейр выдержал паузу. — Громмур задумался, а потом сказал: «Тогда либо у тебя плохой слух, либо тебе пора печь пироги».

Еще смех, на этот раз чуть громче. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. В этом подземном царстве страха и тьмы эти простые истории были светом, таким же необходимым, как огонь в фонарях.

— Передохнули, — Брокен поднялся, тяжело опираясь на каменный выступ. — Дальше идем. И помните ниже своды нестабильны. Меньше шума, больше внимания.

Привал оказался слишком коротким. Я только начала чувствовать, как жизнь возвращается в затекшие ноги, только начала дышать ровнее, как уже нужно было вставать и продолжать спуск.

Но никто не жаловался. Все понимали, что каждая минута промедления — это минута, которой может не хватить тем, кто внизу. Семья Брокена. Другие гномы, погребенные под завалами. Вода, медленно, но неумолимо поднимающаяся по тоннелям.

Я поднялась, вернула Сорену его плащ (он молча кивнул и снова накинул на плечи), проверила крепление свертка с Сердцем на спине и заняла свое место в колонне.

Спуск продолжился.

Стены изменились. Раньше они были относительно гладкими, обработанными инструментами. Теперь же камень стал более грубым, диким. Острые выступы цеплялись за одежду. Трещины зияли в неожиданных местах. Иногда приходилось протискиваться боком через особо узкие участки, и я чувствовала, как холодный камень давит с обеих сторон, словно пытаясь раздавить.

Воздух тоже изменился. Стал тяжелее, влажнее. Каждый вдох требовал усилий. В горле появился неприятный привкус — не металлический, как раньше, а какой-то застойный, словно воздух здесь не обновлялся годами.

И появился новый звук.

Сначала я решила, что это мне мерещится. Тихий, едва различимый гул, идущий откуда-то из глубины. Но чем дальше мы спускались, тем отчетливее он становился. Не ровный, а пульсирующий. Нарастающий и спадающий, как дыхание какого-то огромного существа.

— Слышите? — спросил молодой огневик, и в его голосе звучал плохо скрываемый страх.

— Вода, — коротко бросил Брокен, не оборачиваясь. — Это вода гудит. Прорвавшийся поток бьется о стены тоннелей. Чем громче гул, тем быстрее она поднимается.

Слова эти были как удар. Вода. Не абстрактная угроза, а реальная, физическая сила, которая где-то здесь, под нами, заполняла проходы, поглощала пространство, отрезала пути к отступлению.

Я поймала себя на том, что прислушиваюсь к гулу, пытаясь оценить, становится ли он громче. Казалось — да. С каждым пройденным пролетом лестницы, с каждым поворотом тоннеля звук усиливался. Теперь это был не просто гул, а рев — глухой, вибрирующий в костях, заставляющий сердце биться быстрее.

— Далеко еще до голема? — спросил Сорен, и впервые в его голосе я уловила нотку беспокойства.

— Почти пришли, — Брокен ускорил шаг, насколько позволяла неровная дорога. — Два поворота. Может, три.

Первый поворот. Тоннель резко свернул вправо, и ширина его увеличилась. Я почувствовала, как напряжение в плечах немного отпустило — хоть здесь можно было идти, не пригибаясь и не протискиваясь.

Второй поворот. Стены разошлись еще шире. Своды поднялись выше. И гул воды стал оглушающим — он наполнял все пространство, отражался от камня, множился эхом, пока не превратился в непрерывный рев, в котором невозможно было различить отдельные звуки.

Третий…

Брокен резко остановился, подняв руку. Колонна замерла как один. Гном стоял неподвижно, и в свете фонарей я видела его профиль — резкие черты, изуродованные шрамами, были неожиданно мягкими. На лице читалось благоговение. Страх. Надежда.

Он смотрел вперед, в темноту, которую наши фонари еще не достигали.

— Мы пришли, — прошептал он, и голос дрожал. — Сердце Горы. Чертог Стража.

Я шагнула вперед, пытаясь разглядеть, что там, в темноте. Но фонарь на моем шлеме был слишком слабым, свет рассеивался во тьме, не находя опоры.

Инстинктивно я отступила на шаг назад и оперлась плечом о стену, надеясь найти хоть какую-то точку опоры в этом дезориентирующем пространстве.

И только тогда увидела.

То, что я приняла за каменную глыбу у дальней стены, было головой.

Огромной, размером с небольшой дом, вырезанной из цельного куска темной породы. Лицо было строгим, почти суровым — квадратная челюсть, прямой нос, глубоко посаженные глаза, сейчас темные и пустые. На голове что-то похожее на шлем или корону, тоже вырезанное из камня, с острыми гранями и геометрическими узорами.

Я запрокинула голову, пытаясь охватить взглядом всю конструкцию. Под головой — шея, толщиной с крепостную башню. Плечи, каждое шириной метров в десять. Грудь, покрытая пластинами каменной брони, на которой виднелись руны — огромные, высотой в человеческий рост, светящиеся слабым, призрачным светом.

А дальше — ничего. Только камни. Обвал погреб нижнюю часть тела голема, оставив видимыми только голову и верхнюю часть торса.

Но даже этого было достаточно, чтобы перехватило дыхание.

Страж Железной горы. Боевой голем древних времен. Он был реален. Более того — он был величественен. Даже в неподвижности, даже покрытый пылью веков и погребенный под тоннами породы, он излучал мощь. Силу, которую невозможно было описать словами.