Анатомия безумия - Блэр Анна - Страница 4

– Стой, – проговорил он, ища взглядом нужное слово. – Видишь?

Джейн взглянула на строчку, где был палец ее напарника.

«Диагноз: шизофрения».

Девушка нахмурилась и веером разложила все личные дела на кровати, открыв титульную страницу каждого. Параноидный психоз. Биполярное расстройство (синдром Ганзера). Пограничное расстройство личности (псевдология).

– Потрясающий набор свидетелей, – произнесла Джейн, вглядываясь в личные дела пациентов. – Что такое псевдология?

– Паталогическая ложь, – вздохнул Роберт, потирая лицо. – А я даже на секунду понадеялся, что в этот раз все будет не так плохо.

Детектив устало потер лицо и подошел к окну, вглядываясь в синеватую мглу. Сквозь решетку виднелся внутренний дворик, где курили медсестры, чьи белые халаты будто светились в ночном мраке. Девушки оглядывались по сторонам, закрываясь от мелких капель дождя.

– Что там такое? – спросила Джейн, подходя к напарнику.

– Там…

Он замер, не договорив до конца, потому что небольшой сад был пуст. Медсестры будто испарились в одно мгновение. Роберт пораженно отошел на шаг и покачал головой.

– Там ничего, – проговорил он.

Легко списать все на усталость после тяжелого переезда, однако глубоко внутри детектив точно знал, что если и может верить чему-то, так это своим собственным глазам. Они никогда не врут. По крайней мере, так было раньше.

2. Монстры больше не прячутся под кроватью

Mundus vult decipi, ergo decipiatur[(лат.) Мир желает быть обманутым, пусть же он будет обманут]

Капли воды медленно стекали по прозябшей коже. Джейн не понимала: это ее морозит или вода из крана действительно ледяная. Выйдя из душа, девушка замоталась в серое махрово полотенце и скорее сунула ноги в кроссовки – тапочки размещение в клинике не предусматривало. Она подошла к окну и всмотрелась в бесцветное небо, уставшее после проливного дождя. Казалось, что вообще весь мир потерял краски, будто на острове действовали совершенно иные законы природы, а пациентов лишили даже права на закаты и рассветы.

Деревья постепенно скидывали подгнившие после знойного лета листья, обнажая ветки, походившие на запутанную сеть сухожилий. Осень постепенно вступала в вои права и вытягивала все тепло и цвета, окрашивая весь мир в коричнево-желтый. Даже в сверкающих в свете прожекторов лужах отражался этот ржавый цвет.

Джейн поспешила отвернуться: такой пейзаж ее всегда удручал. Нет, дело было вовсе не в том, что она не любила осень. Ей претили переходные пункты. Сентябрь – мост между летом и осенью. Неопределенный, непонятный и чужой. Сентябрь в ее голове ассоциировался с вокзалами, аэропортами, автобусными остановками, средой и вечером перед днем рождения. Времени будто не существует, а сердце живет либо ностальгическими воспоминаниями, либо утопическими мечтами. Вот какой был каждый из двадцати восьми сентябрей, что Джейн довелось пережить.

До десяти часов вечера оставалось совсем мало времени, а нарушать один из двух установленных запретов в первый же день не хотелось. Телефон слабо завибрировал от уведомления, сообщая хозяйке, что сегодня она так и не смогла достигнуть нужного уровня активности. Опять. Она провела пальцем по холодному экрану, стараясь не смотреть в свое отражение: ей был противен этот вид уставшей женщины, в какой-то момент ставшей незнакомкой, преследовавшей ее в каждом зеркале. Сети не было. Джейн нахмурилась и перезагрузила настройки связи, но тщетно. Будто насмешкой вверху экрана мигали три точки. Многоточие, что должно означать недосказанность, оказалось вполне очевидным окончанием.

Стук в дверь. Уверенный, нетерпеливый. Так мог только ее бесцеремонный коллега. Его сложно было назвать приятным человеком, да и он был не из тех, кто стремился получить одобрение, однако Джейн привыкла. Привыкла к Роберту Палмеру также, как привыкала ко всему в этой жизни: горький кофе, неоплачиваемые переработки, маслины в сэндвичах и неподъемные коммунальные счета. Все это Рид приняла, решив, что бороться с неизбежным у нее нет сил.

Это было просто: считать такие вещи неизбежными. Смириться и оставить себя для чего-то большего. Посвятить все жизненные силы тем целям, которыми Джейн так горела еще в университете, тем целям, что вмещались в одно емкое, но громкое слово «правосудие». Именно оно не раз разочаровывало, будто пытаясь сбить ее с ног, заставить послушно закрыть глаза и уши, как делает большая часть коллег. Как делает Роберт Палмер.

Сначала Джейн осуждала их, считала приспешниками зла, той самой прогнившей частью разросшегося государственного механизма, что превратила судебную систему в место торгов: «заключи сделку с правосудием и получи несколько лет жизни на свободе». Потом она поняла, что дело не в том, что остальные детективы сдались – они устали. Устали бороться с ветряными мельницами и ощущать мерзкое, вязкое бессилие, проигрывая раз за разом. Сложно бороться, когда знаешь исход. Сложно найти силы встать, когда знаешь, что будешь падать раз за разом.

– Переодеваюсь! – устало отозвалась Джейн, натягивая шерстяной свитер и старые джинсы на еще влажную кожу.

Судя по глухому звуку, Роберт решил прислониться плечом о дверь, будто осуждающий надзиратель, считающий секунды до исполнения приказа. Наконец Джейн обулась и распахнула дверь. Мужчина недовольно взглянул на время и покачал головой, однако решил воздержаться от пассивно-агрессивных комментариев.

Рид могла бы возмутиться, что имеет право на личное время, однако прекрасно понимала, что добровольно отказалась от этой привилегии, когда получила удостоверение сотрудника полиции. Хобби и семейные вечера стали непозволительной роскошью, ценность которой Джейн поняла лишь тогда, когда потеряла. Роберта такие вопросы не волновали по одной простой причине: он не знал, что делать с выходными, отпусками и поздними вечерами после смены. У него не было ни близких, ни занятий, которым он был бы готов посвятить хотя бы час своего времени. Палмер женился на работе, но едва ли мог назвать ее своим призванием. Идеологии в нем не осталось, любви тоже. Был лишь долг. И амбиции.

Роберт дал себе обещание, что когда-нибудь дослужиться до звания капитана. Когда-нибудь он будет руководить своим участком. Он уже давно и забыл, почему поставил себе такую цель, из памяти стерлись причины, однако он помнил одну совершенно ясную мысль: когда ему удастся воплотить в жизнь свои планы, он станет наконец счастлив. Его жизнь станет спокойной и удовлетворительной, а одно это стоит и тяжкого пути, и долгих лет метаний.

Порой Роберту казалось, что он обманывает себя. Обманывает себя в том, что сумеет достичь такой вершины или в том, что одно простое достижение может быть формулой счастья, над которой много веков корпел не один философ. Быть может счастье действительно заключается в самом стремлении к счастью? Быть может, он, как и миллиарды людей, вынужден все отведенные дни провести в безумной гонке на месте?

– Где его убили? – устало спросила Джейн, оглядывая коридор, будто за углом могли притаиться лишние слушатели.

– Во внутреннем дворике, – ответил Роберт, все еще погруженный в размышления, которые так навязчиво навевало это место. – Среди дел не было заключения их местных криминалистов или фотографий?

– Нет. Мне отдали только личные дела. Я думаю, нам стоит запросить заключения завтра днем. Мы ведь все равно будем выстраивать план допросов. Уверена, что нам придется согласовывать и время, и длительность, и очередность.

– Не напоминай про допросы, – пробормотал он.

Детективы дошли до двери с очередным электронным замком. Роберт тяжело вздохнул и сжал губы.

– Надо запросить временные пропуски, иначе мы тут застрянем, – вздохнула она, озираясь по сторонам в поисках медсестры.

– Доктор Берн довольно четко дал нам понять, что без его ведома мы никуда в этой клинике и ступить не можем, – скривился детектив. – Вход в помещение только с помощью других. Было бы у него желание сотрудничать, выдал бы нам карточки сразу, – он красноречиво взглянул на напарницу.