"Фантастика 2025-169". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Машуков Тимур - Страница 590

— Не нужно, — подтвердил я. — А сколько в месяц таких «чаевых» может выйти?

— В среднем, — задумалась женщина, — наши грузчики получают 500–700 «левых» рублей ежемесячно. Может, больше, а может, и меньше, как получится. Месяц на месяц не приходится. Главное, не бухай и будь всегда готов работать. И тогда всё будет хорошо. Может, тогда и мы тебе ещё что-то подкинем дополнительно, если убедимся, что человек надёжный.

— Еще спросить хочу. График работы какой?

— С девяти до шести. Пять рабочих дней в неделю. С часу до двух — перерыв. Ещё вопросы есть? — Женщину уже начинает тяготить этот разговор.

— Нет.

— Тогда завтра начинай оформляться. Зина тебе поможет и подскажет, к кому обратиться. А послезавтра уже выходи на работу.

Домой я возвращался в приподнятом настроении. И даже провожавшая меня Зинка, закатившая на выходе из универмага нервную речь о недопустимости разговора в таком тоне с «самой Ольгой Ивановной», не смогла его испортить. Пообещал больше так не делать, чмокнул в щёчку растерявшуюся девушку и неторопливо пошёл домой, наслаждаясь тёплой солнечной погодой.

И только увидев оживившихся при моем приближении старушек, сразу понял, что что-то произошло. Пожилая соседка, возбуждённо беседовавшая с престарелыми девушками, заметила меня и засеменила навстречу изо всех своих старческих сил.

— Мишка, там отчим твой взбесился. Лена у него водку хотела отнять, так он её кулаками и ногами бить начал, а потом за нож схватился. Она еле убежала от него и закрылась в своей комнате. Я хотела в милицию позвонить, этот ирод только что на меня набросился, пришлось на улицу убегать. Уже собралась с автомата звонить, вижу, ты идешь, — взволнованно зачастила старушка, — а до этого Пашка Танькиного мужа с ножом гонял, тот тоже в комнате спрятался.

«Вот же, млять, повезло начать новую жизнь в таком гадюшнике, среди маргиналов. Одни проблемы, пожить спокойно не дадут, мать вашу», — мысленно ругаюсь я. Но делать нечего, придётся успокаивать алкаша.

— Веди, Петровна, — бодро командую я, — будем порядок наводить.

— Вот молодец, — повеселела старушка. — А может, милицию всё-таки вызовем? Он же совсем невменяемый. Литр водки в себя влил, не меньше. Глаза оловянные, морда зверская, в руке нож.

— Идем, — беру старушку под руку, — попробуем без милиции обойтись.

Вообще-то по уму надо всё-таки милицию вызвать. Самому в разборки с алкашом лучше не лезть. Останавливают два обстоятельства. Первое — не люблю лишний раз общаться с работниками правоохранительных органов. Я — судимый, Паша, похоже, тоже. Хрен их знает, что милиционерам в голову взбредёт. Привлекать к себе их внимание не хочется.

Второе и самое важное обстоятельство: если вызову ментов, в будущем будут серьёзные проблемы. Во-первых, об этом быстро узнают все окружающие. Местный телеграф в лице бабушек-сплетниц работает оперативно. А у меня ещё на носу встреча с отмороженными дружками-урками. После такого они сто процентов заявят, что я ссучился. И не только они. Как я понял, у бывшего хозяина тела много знакомств и связей среди блатных. Какие ещё будут последствия сдачи ментам отчима, даже предсказать трудно. Ясно одно: они обязательно наступят и, скорее всего, очень трагичные для меня. Поэтому на фиг, на фиг, сам справлюсь.

Поднимаемся с Петровной в квартиру. У знакомой двери прикладываю палец к губам, прося бабулю молчать. Она понятливо кивает. Прижимаюсь к дерматиновой поверхности и прислушиваюсь. Никаких звуков. Вставляю ключ в замок и осторожно поворачиваю на пару оборотов. Замок громко клацает, выдавая меня с головой. По-прежнему никаких шумов не слышу.

Открываю дверь. В коридоре никого. Кроме валяющейся табуретки. Беру её в руку и осторожно заглядываю на кухню. Там настоящий разгром. Осколки тарелок, лужа, вытекшая из опрокинутой и чудом не разбившейся вазы, разбросанные мочалки, размазанная по полу гречка и капли майонеза. Такое впечатление, что тут пировало стадо свиней.

Отчим сидит у стола, привалившись к стенке, глаза прикрыты. Рядом стакан и полупустая бутылка «Пшеничной». Как всегда, «папаша» в серой от грязи майке и поношенных трениках. Внезапно Пашка открывает глаза и видит мою физиономию.

— Что, сука, разбираться пришёл? — рычит он.

Волосатая лапа сгребает со столешницы нож. Пашка начинает подниматься с угрожающим видом. Отчима шатает, он опирается ладонью на столешницу. Это мне и надо. Быстро хватаю его за запястье, рву на себя. Павел с грохотом падает на стол и сразу же с размаху получает табуреткой по голове. Бью специально так, чтобы не зацепить его углом, а треснуть ребром сиденья. Удар заставляет голову алкаша дёрнуться. Уже находясь в состоянии грогги, отчим пробует всё-таки ткнуть в меня ножом. Получается медленно и вяло. Я ухожу чуть в сторону, опять захватываю запястье и резким рывком на излом отправляю «папу» в полёт. Ноги Пашки дёрнулись в воздухе, разбрасывая тапочки. Одна ракетой взлетела к потолку, вторая пошла на сближение с Петровной, шустро ушедшей от снаряда уклоном корпуса.

Пьяница с глухим стуком обрушивается на пол. Добавляю ему ногой по морде, резко, но аккуратно, чтобы не убить и не покалечить. Последним штрихом стала тапка, шлёпнувшаяся на волосатую Пашкину грудь. Любитель выпить на некоторое время успокаивается в глубоком нокауте, в позе морской звезды, раскинув конечности в стороны. Из рассечённой башки тонкой струйкой течёт кровь, пятная волосы.

Из комнаты вылетает матушка. Когда я её увидел, возникло острое желание выписать алкашу добавку. Губы у матери разбиты в хлам, под глазом наливается красным здоровенный синяк.

«Сволочь!» — примериваюсь ногой для очередного пинка.

— Сынок, хватит, убьешь! — Родительница хватает меня за руку, оттаскивая от урода.

— И правильно сделает, — категорично заявляет бабка, — таких иродов вообще расстреливать надо!

Пашка начинает шевелиться и постанывать.

Поворачиваюсь к маме.

— Так, мать, ключи у него есть?

— Есть, — кивает родительница, — наверно, в брюках лежат.

— Ключи забираешь, все вещи этого урода выкидываешь в коридор возле двери. Он нас покидает. Пусть где хочет живёт, на улице, у себя в общаге устраивается, мне пофиг. Здесь его больше не будет.

— Может, не надо так сразу выгонять? — неуверенно возражает мама. — Жалко, живой человек всё-таки. И вообще…

— Иди в зеркало на себя полюбуйся, — злобно обрываю жалостливый плач родительницы, — и сама ответь на этот вопрос. Лично я этого урода больше здесь видеть не желаю. Всё, разговор закончен. Забирай ключи, выбрасывай Пашкины вещи в коридор, у тебя есть пара минут, чтобы попрощаться с любимым.

Мать всхлипнула и быстрым шагом покинула кухню.

— Молодец, Мишка! — Бабка одобрительно смотрит на меня. — Смотрю, после больницы ты изменился и поумнел, приятно видеть. Всё правильно делаешь. Зачем Ленке мучиться? Ничего хорошего с этим обормотом её не ждёт. Остынет, поймёт, сама тебе спасибо скажет.

— И я так думаю, Петровна.

Поднимаю шатающегося отчима. Правой выкручиваю запястье, заламывая руку за спину, левой хватаю за волосы. Конвоирую шипящего от боли и нецензурно ругающегося алкаша к двери. В коридоре уже набросана куча его вещей.

Мать складывает Пашкину обувь и майки в большой кулёк. Старушка, довольно улыбаясь во весь свой щербатый рот, услужливо поворачивает рычаг замка и открывает дверь.

— Бросай его шмотки в коридор, — командую матери.

Родительница с тяжёлым вздохом подчиняется. Она выносит кулёк с обувью, аккуратно складывает на него пару курток и свитера отчима, рядом ставит большую, набитую вещами сумку и тенью скользит обратно за мою спину.

Толкаю алкаша вперёд, отпуская его. Не удерживаюсь и отпускаю уроду смачный подсрачник, наслаждаясь видом отпечатка кроссовка на заднице.

Старый дебошир падает на противоположную стенку коридора, инстинктивно выставляя перед собой руки. Он мычит ругательства, пытается угрожать, но я не слушаю этот бред, а просто молча захлопываю перед ним дверь.