Призраки Гарварда - Серрителла Франческа - Страница 17

Кади пробежала взглядом по списку, пропуская большинство писем. Все, начиная с января, были короткими, скупыми. Одна особенно бодрая строка в ее письме из цепочки в начале декабря 2018-го всколыхнула что-то в памяти: «Так когда будем праздновать?!!» Несмотря на восклицательные знаки, воспоминание было мрачным, темным, словно грозовая туча, готовая вот-вот разразиться ливнем. Перечитывая свое изначальное письмо, Кади поняла, что ее энтузиазм был поддельным.

Кади на минуту задумалась. Именно этот проект и курировала профессор Прокоп. Премия Бауэра считалась одной из наиболее престижных наград Гарварда, прямым билетом в магистратуру и победным очком в собеседованиях при приеме на работу. Рассматривали работы настолько тщательно, что студенты подавали их весной третьего курса, а результат узнавали только осенью четвертого. Премия стала мечтой Эрика с тех пор, как он впервые ступил на гарвардскую кафедру физики, еще на первом курсе, когда казалось, что ему нужно всего-то немного повзрослеть, и он ее получит. Ко второму курсу ситуация стала совсем неопределенной. И все же, несмотря на ухудшение проблем с психикой, оценки Эрика оставались высоки. Семья надеялась, что, если ему удастся не сорваться, удовлетворение от победы все-таки вытащит его из депрессии, которая грозилась поглотить его целиком. В то время они все старались его изо всех сил поддерживать. Кади помнила, как думала, что хуже некуда – это если они его накрутят, а в итоге он не победит. Какой наивной она была.

Ответ Эрика обескураживал как тогда, так и сейчас:

Паранойя. Тогда-то он и перестал пытаться ее скрывать. Он стал подозревать всех вокруг, даже близких друзей и семью. Все время был начеку, боялся любого наблюдения. В тот год он трижды сменил номер телефона. Из семьи от недоверия Эрика больше всего почему-то пострадал отец. Всякий раз, как он покидал комнату, Эрик на несколько минут умолкал – считал, что отец подслушивает за дверью. Всякий раз, как Эрику приходилось встречаться с дисциплинарным или просто обеспокоенным руководством Гарварда, что случалось все чаще, он верил, что их науськал именно отец. Иногда он думал, что мать советовалась с его психиатром с целью выведать его тайны, но тут Кади не могла сказать, что это наверняка неправда.

И душераздирающий контраст – то, как в случае с Кади его паранойя выражалась в заботе о ней. В детстве он никогда не был типичным брутальным старшим братом, который запугивает парней или избивает школьных хулиганов; это Кади чаще всего защищала чудака Эрика. Но когда он заболел, его защитные инстинкты перешли в гиперрежим. Даже когда он был вдали, на учебе, а Кади дома, бывали ночи, когда она обнаруживала на телефоне десяток сообщений и пять пропущенных звонков. Когда Кади спрашивала, почему он так беспокоился, Эрик никогда не объяснял.

Взгляд вернулся к рядам заголовков, пока не обжегся об один, словно о кислоту. Письмо от четвертого января 2019-го, с электронного адреса доктора Марка Роуэна, психиатра, наблюдавшего Эрика; в теме значилось:

Кади машинально потерла шею; в ладонь упруго глухо забился пульс. Она три дня набиралась смелости открыть письмо, когда только его получила, и не хотела открывать снова. Больше никогда.

Поэтому не стала и сейчас.

Она пролистала до двенадцатого октября 2016-го, его первого курса, когда Эрик еще был Эриком. А она еще была Кади.

Напряжение в груди Кади рассеялось. Вот он – брат, с которым она выросла бок о бок. Брат, которого ей так ужасно не хватало. Брат, которого она хотела помнить.

А иногда – единственный брат, которого она помнила. Разум неохотно возвращался к трудному периоду. Словно мозг разобрал временную ось и спрятал плохие воспоминания, перетасовал, будто фокусник, спрятавший мячик под тремя стаканчиками. Когда речь шла о развитии болезни Эрика, воды ее памяти мутнели от эмоций, и Кади удивлялась, как мало в них сохранилось. Она не могла вспомнить, когда Эрику поставили диагноз или обсуждение первых симптомов, хотя они определенно никогда не говорили в открытую о голосах. Зато помнила, как после диагноза отец сказал: «Все наладится, потому что теперь мы знаем, что это, можем исправить и вернуться к нормальной жизни». Тогда они еще не понимали, что нормальная жизнь осталась далеко позади.

Просматривая переписки, Кади надеялась найти что-нибудь, способное дать ей лазейку во внутренний мир Эрика. Она обнаружила лишь одно письмо, где речь о его болезни шла напрямую. Двадцатого апреля 2018-го Кади ему написала:

Неужели Кади тоже становилась «другой»?

Она закрыла письмо и архив «Э», вернувшись во входящие. Вверху светилось новое письмо, которое пришло с адреса [email protected].

Кади его открыла.

– Ну здравствуй.

Этот голос и акцент Кади узнала.

– Никос, привет. – Она быстро захлопнула ноутбук.

На Никосе была свежая белая рубашка, заправленная в темные джинсы и блейзер в ломаную клетку. На большинстве представителей их возраста такой наряд показался бы чопорным или показушным, однако Никос держался с такой уверенностью, что выходило, будто так и надо.

– Как дела?

– Все хорошо, благодарю.

Кади постеснялась ответить как-то проще, вдруг смутившись из-за его акцента.

– Над чем трудишься?

– Да так. А слушай, вообще есть кое-что, с чем пригодилась бы твоя помощь. – Кади вытащила из сумки синюю тетрадь. – Нашла старые записи Эрика, но ничего не понимаю. Похоже на частично конспекты, математику, для которой я слишком тупенькая, личный календарь и еще не знаю что. Можешь сказать, что это?