Сокровища Анны Моредо - Прокудин Александр - Страница 45

– Почему же?

– Я не смогу поступить так с тобой.

Рикардо встал на колени, не стесняясь, что кто-то может увидеть их со стороны.

– Почему, Анна? Я люблю тебя, и я ничего не боюсь. Если ты… – он никак не мог подобрать слов. – Если…

– Стесняюсь того, что стала калекой? – помогла она. – Нет, Рикардо, дело не в этом. Дело в любви. Когда-то, совсем недавно, у меня было ее очень много. Но сейчас ее осталось совсем чуть-чуть. Жалкие крохи. И я дала себе слово беречь их. И я не могу предать это обещание.

– Моей любви хватит на нас двоих! – воскликнул Рикардо Нуньез. – Я посвящу тебе всю свою жизнь! Я обещаю…

– Не надо, Рикардо. Прости меня, мне очень жаль, – Анна прижала руку Рикардо к щеке и поцеловала ее. – Когда-нибудь, возможно, я расскажу тебе, на что потратила свою любовь. А ты уже сделал для меня так много – ты вернул мне жизнь, от которой я, глупая, чуть было не отказалась. И этой жизни мне достаточно. Еще и твоя – этого будет за много. Я не могу поступить так с тобой, с одним из самых дорогих мне людей.

Рикардо стоял под дождем, не замечая его. Раздавленный, он искал в своем сердце надежду:

– Может, ты передумаешь со временем?

– Никогда не знаешь того, что произойдет со временем, – ответила Анна Моредо. – В тебе много любви и много добра, Рикардо. Гораздо больше, чем, я могла бы у тебя взять. Ты обязательно найдешь того, кому они пригодятся.

– Дождик накрапывает. Совсем, как в тот день, – произнесла донья Анна. – Падре? Пора приступать.

– Не знаю, донья Анна, – голос отца Паскуале дрожал от негодования и сомнений. – Мне по-прежнему все это не нравится. На подобное венчание я предпочел бы получить разрешение у кардинала, или, учитывая его, м-м-м… необычность, даже у Ватикана!

– Тогда, может, и пожертвования на базилику вы у них попросите? – потерявшая терпение Анна пошла на шантаж. – Чек, если что, еще не подписан. Да и раку с мощами святой Моники без денежной компенсации из Сан-Агустина вам не получить, сами знаете. Не хотите, я все равно найду, кто нас обвенчает. И за гораздо меньшую сумму!

– Прости меня, Господи… – пробормотал священник, склеив пальцы в смиренном жесте. – Хорошо, донья Анна, хорошо! Пусть то, что вы затеяли, и во что вмешали меня, обернется истинным благом. Надеюсь, господь поймет нас обоих…

Так сильно Санта-Монику не лихорадило с тех пор, как в доме доньи Анны Моредо обнаружили сокровища невероятной стоимости.

Во-первых, трагически погиб мэр города – Эмилио Мануэль Хорхе Ортега. А также его секретарша, любимая всем городом многодетная Исабель Фернандес. Несчастный случай, в страшном пожаре уничтоживший дом Ортеги, забрал их на тот свет.

Во-вторых, свел счеты с жизнью сошедший с ума и взорвавший здание мэрии аптекарь Рикардо Нуньез. Судя по всему, он же перед этим потравил в городе собак и птиц с рыбами. Помня его человеконенавистнический характер, этому мало кто удивился. И уж совершенно точно никто (почти) не расстроился по поводу его кончины.

В-третьих, в казну города неизвестно откуда поступила громадная благотворительная сумма пожертвований, позволившая начать строительство крупнейшего в регионе парка развлечений. Такого нужного Санта-Монике, едва не оставшейся вдалеке от туристических потоков, пронизывающих всю остальную Андалузию. У города появился реальный шанс, преодолев многолетний кризис, продолжить жить с оптимистичным взглядом в будущие дни.

Печальные кончины Бенито Батисты, Агнешки Петржак и Хосе Родригеса оставили в городских пересудах меньший след. Первые двое были для города посторонними, а последний отдал богу душу, что и говорить, трагически, но – за пределами города.

Из событий еще менее значимых стоило отметить ранение в горах очередного тупицы-туриста. Который, судя по всему, по незнанию забрел в местные охотничьи угодья и подставился под выстрел браконьера.

Комиссар Эстебан Линарес с большим трудом разрулил все вопросы, связанные с преступлениями своего друга Эмилио Ортеги. Полицейское управление в Севилье, перед которым он отчитывался по рангу, получило объяснения по всем вопросам.

Все, что можно, свалили на несчастного Нуньеза, которому было уже все равно. Кое о чем пришлось попросить Макса Рибальту, составлявшего отчеты об осмотре тел. Допустить, чтобы на свет выплыла правда об истинных виновниках, Линарес не мог. Мэр города и практически его символ, мать-героиня Исабель Фернандес – их преступления опорочили бы Санта-Монику на века.

Против подобного позора выступили не только комиссар и посвященный во все Адриан Молина, но даже сама донья Анна.

– Рикардо простит, – заявила она уверенно. – Его и при жизни не заботило мнение других, чего уж говорить теперь. Пускай весь город будет ему должен. Ему было бы приятно такое знать.

На городском кладбище Санта-Моники подобные слова звучали впервые.

– Синьор… кхм… Рикардо Нуньез. Берете ли вы в жены… кхм… синьору Анну Моредо? – бормотал себе под нос отец Паскуале, стараясь, чтобы его не слышал никто, кроме непосредственных участников церемонии.

Кроме отца Паскуале возле свежей могилы Рикардо Нуньеза находились: комиссар Линарес, донья Анна, Энтони Макгиннел и Сильвио Саласар, с наложенной на шею, руку и грудь медицинской повязкой. Выглядела такая компания, разумеется, странно. Навещавшая, расположенные неподалеку могилы сына и мужа Элеонора Гонсалес, например, явно интересовалась тем, что тут происходит. Даже со спины было видно, как навострились кончики ее любопытных ушей.

– Паскуале, не бормочи, – тем не менее, попросила Анна. – У меня ощущение, что к своей слепоте я еще и глохну!

– Синьора Анна Моредо, – осторожно, совсем на чуть-чуть повысил голос священник, – берете ли вы в мужья синьора Рикардо Нуньеза?

– Беру, – ответила Анна. – Да.

– Клянетесь ли вы… кхм… жить в мире и согласии… – отец Паскуале терзался нелепостью происходящего. – В печали и радости, до конца ваших дней, пока… кхм… смерть не разлучит вас?

Анна не ответила. Спустя секунду она усмехнулась и, смахнув со щеки набежавшую слезинку, произнесла:

– Клянусь. Но это уже совсем глупо, согласна. Знаете что, падре? Я сама ему все скажу, если позволите. Помогите мне коснутся его могилы.

Эстебан Линарес помог Анне положить руку на надгробие. Она заговорила с мокрым от летнего дождика, теплым камнем под своей ладонью:

– Прости, Рикардо, что говорю свое «да» так поздно. Ты заслужил его давно. Я была слепа, как бы по-идиотски это сейчас не звучало. И ничего мне не хочется сильнее, чем вернуться обратно и прозреть хотя бы на миг. Мне бы хватило его, чтобы заметить то счастье, которое все это время было под самым моим носом. Прости меня. Ты всегда был моим ангелом-хранителем и лучшим другом. Теперь ты еще и мой муж. Сам виноват, ты этого хотел.

– Донья Анна, может нам оставить вас наедине? – предложил деликатный комиссар.

Анна кивнула. Она разговаривала с мужем еще минут десять, обнимая, поглаживая и осыпая поцелуями лежащую над ним могильную плиту. Говоря слова, которые следовало при жизни сказать тому, кто сейчас их услышать никак не мог. После, уже без слов, она приникла щекой к теплой глыбе мрамора и, обняв ее, заплакала.

– А я думал, что самая странная свадьба, это когда я в Вегасе женился на беззубой проститутке, – сказал по привычке далеко нетрезвый Саласар.

– Помолчите, Сильвио, – так же по привычке одернул его комиссар. – Поставьте свою подпись свидетеля и езжайте. А то еще опоздаете на самолет.

– Куплю себе новый, подумаешь.

Со всеми участниками событий договорились довольно легко. Санта-Моника умеет хранить секреты тех, кто к ней небезразличен. И Андреас, и его сын Энтони дали согласие молчать. Хавьер Игнасио, которому предложили или ничего, или пятьдесят тысяч евро с условием держать язык за зубами, тоже свой выбор сделал без сомнений. Как и Сильвио Саласар, которому решили отдать все остальное.