Воин-Врач IV (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 7

После небольшого концерта, со ставшей уже традиционной песней про героев спорта, на лёд выехали и замерли лицом к «правительственной» трибуне отряды. Всеслав коротко пожелал удачи и велел биться честно. Святослав, сорвавший напрочь голос ещё вчера, на языке жестов произвёл решающую предыгровую накачку своей команды. Судя по жестам и перекошенному лицу, убедительно-наглядно сообщая, как и какие именно части тела он им пообрывает, если подведут. Я в мужестве его отчаянных парней не сомневался. Выглядели они так, будто бой им предстоял не суровый, а самый что ни на есть распоследний.

Глава 4

Череда неожиданностей…

…началась с того, что «Волки» продули!

Такой бойни лёд не видел, пожалуй, с той самой памятной рыбалки неподалёку отсюда, да и тогда не было так нервно. Клюшки разлетались в щепки, в труху, ледяное крошево сыпалось веером через борта. Сами они, литые и промороженные до каменной крепости, кажется, ходили ходуном. Пролилась даже кровь.

Один из наших случайно махнул неудачно обломавшейся клюшкой и распахал острым краем щёку черниговца, да так, что редким чудом правого глаза не лишил. Онемевшее море болельщиков и замершие игроки смотрели, как слетели с трибуны серыми тенями одним движением батюшка-князь и два его ближних охранника, один молчаливый, а другой и вовсе немой. Он-то и разматывал на бегу́ странный свёрток.

Швы я наложил быстро. Парень сжал до хруста зубы и не шевелился, шить не мешал. Закончив с повязкой, заметил над плечом ладонь и поднял глаза. Святослав, спрыгнувший с трибуны немногим позднее нас, следивший за тем, как перестают кровить и сходятся стежок за стежком края относительно простой, но довольно паршиво и тревожно выглядевшей раны, помог мне встать и молча крепко обнял под слитный вздох трибун. Может, решил, что я спас его игроку жизнь. А, может, поблагодарил за то, что не загрыз того на глазах у города и команды, не знаю. Говорить-то он по-прежнему не мог.

Все три периода команды шли ноздря в ноздрю. Бросок «Орлов» на исходе третьего привёл к добавленному времени, к овертайму. И едва не подарил Святославу инсульт. На него уже после исхода второго периода смотреть было тревожно — выглядел тренер черниговцев так, что краше в гроб кладут.

За пять минут добавленного времени отряды умудрились вколотить друг другу по две шайбы каждый. Трибуны свистели, хлопали и топали. Практически молча. Тоже посрывав глотки вслед за князем Черниговским. А чисто врачебные опасения начал вызывать и невозмутимый обычно Ставр. Видно было, что такого накала страстей тут никто в мирное время не испытывал примерно никогда.

В последний перед выходами «один на один» перерыв на трибунах и вокруг кончилось всё: сбитень, тёплое вино, мясо, лепёшки и, видимо, запасы у зрителей, которые теоретически проносить было нельзя, но по факту никто особо и не проверял. Тех, кому на нервной почве чисто визуально могла вот-вот понадобиться медицинская помощь, среди зрителей прибавилось в разы.

Когда последний из «Полоцких Волков» залепил шайбой точно в лоб рухнувшего тут же, но к несчастью наружу, вратаря, над вечереющим берегом повисла такая мёртвая тишина, что я уж подумал — оглохли мы с князем. Потом где-то вдали заржал конь, успокоив, что проблемы были не со слухом. Но особо легче не стало.

Черниговец, тот самый, с забинтованной щекой, без шлема, который на повязку не налезал, вышел на лёд, как на вражеский ДОТ. Глядя на него было ясно, что шайбу он готов вколотить в ворота руками, ногами и головой, и, если понадобится, то вместе с вратарём, и под лёд, и потом до самого дна. Я видел, как топнул Немир, стоявший в рамке тулупа с нашей стороны, вбивая коньки в лёд. И сплюнул под ноги, чего на площадке сроду себе не позволял. Потому что прочувствовал настрой противника и тоже готов был умереть, но проигрыша не допустить. Кажется, пойди сейчас снег — слышен был бы полёт каждой снежинки.

Забинтованный ехал медленно, от борта к борту, перебрасывая клюшку с левого хвата в правый. Звук, с которым резали лёд лезвия его коньков, шаркал, кажется, по сердцу каждого. О том, чтобы дышать в такой напряжённой обстановке, не могло быть и речь. Поднялся на ноги весь берег-стадион. Многие из тех, у кого не оказалось трибунных бортиков под руками, вцепились друг в друга. А коньки шкрябали один за другим, раз за разом, прямо по нервам.

Как он это сделал, вряд ли разглядели даже Рысь со Ставром. Остальным такая скорость была и вовсе недоступна. Ложный, обманный удар, с которым крюк со слышимым гулом пролетел над шайбой, бросил Немира влево, а клюшка невозможным, невообразимым движением метнулась на второй круг и раздался тот самый щелчок. А сразу же вслед за ним — глухой хлопо́к. В тулуп, который служил тут, натянутый на каркас, воротами. И на лёд одновременно осели и забинтованный, и наш вратарь. И в их взглядах было что-то от глубокого взаимного уважения, как в старых вестернах пятидесятых-шестидесятых моей прошлой-будущей жизни. Когда один из стрелков отдаёт дань уважения другому. А другой уже мёртв, но просто пока не осознал этого.

Вой трибун, к которым внезапно вернулся голос, едва не скинул нас со своих мест. Народ ломанул через бортики, качать и поздравлять черниговских «Орлов» во главе с перебинтованным героем вечера. Радомир орал и колотил по спине Святослава, который на удары не реагировал, стоя, как каменный. Не сводя глаз с шайбы, что лежала возле тулупа непобедимых «Полоцких Волков». За линией ворот.

— Поздравляю, дядя! Чистая победа, честная, очень красивая! — поднявшись, громко провозгласил Всеслав, понимая, что этот гвалт перекрыть будет невозможно. Но главным для него было докричаться до Святослава. И это получилось.

Тот, моргнув дважды, будто спросонок, перевёл глаза на великого князя. Потом на его протянутую ладонь. Потом снова на лицо, будто ища подвоха. И наконец кинулся обниматься, рыча и хрипя что-то непонятное и неразличимое, но очень яркое. Как счастье.

Ледняков на подворье снова несли на руках, не дав снять коньков. Первым летел над землёй Киевской счастливый до одури тренер. Не веря самому себе, что именно сейчас и именно его орущий от восторга местный люд вносит в распахнутые настежь ворота столицы. И слёзы в его глазах говорили о том, что день этот дядька не забудет никогда.

Попраздновали вволю. В княжью волю, два дня. На третий потянувшийся привычно к корчмам народ выяснил, что батюшка-князь шалить боле не велел, продажу браги и всеславовки прекратил, зато на каждом перекрёстке стояли бочки с квасом и капустным рассолом. То, что в каждом заведении скучало возле притолоки по одному настоящему нетопырю, давало понять, что ни корчмари, ни сам Чародей не шутили. В отличие от исторических примеров, когда европейские города и даже столицы уходили в штопор на пару недель, Киев оклемался почти моментально.

— Слав, глянь, когда не лень, — влетел явно озадаченный Гнат.

Мы с Лесей изучали очередные записи из бесценного наследия её бабки, на этот раз на предмет снижения давления. Никогда бы не подумал, что в эту дикую пору найду рецепты от гипертонического криза.

— Чего там, Гнат? — не особо довольно отозвался Всеслав, с трудом запоминая названия и довольно корявые картинки трав и плодов, бОльшая часть из которых была подписана по-латыни.

— Сглазить боюсь. Но, думаю, вести тайные. А, коли повезёт, то ещё и добрые, — ответил друг.

Великий князь со вздохом пересадил обиженно захныкавшего Рогволда на руки матери и шагнул вслед за воеводой. Слыша за спиной: «батька Русью править пошёл, не моги мешать! Ну-ка вот, глянь лучше, какой цветочек забавный!».