Воин-Врач IV (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 12

Кони, хоть и приученные к такому, занервничали, и сдерживать их уже не было смысла. Толкнув пятками Бурана, князь сперва вскинул его на дыбы, а потом бросил с места в намёт, слыша, спиной чуя за собой топот сотен копыт. Ближняя дружина, верная стая, с воем вылетала за ворота, лавой уходя направо, вниз по течению Днепра. Навстречу смерти, множеству близких смертей. Чужих. Чародей летел первым, рядом со старым другом. И улыбался, будто до сих пор слыша, как влился в общий хор ратников тонкий, еле различимый в общем гвалте, голос младшего, Рогволда Всеславича. Что тоже провожал дружину родовой песней.

Переночевали в Переяславле, у Глеба Святославича, двоюродного брата. Тот отрядил дружине великого князя терем с дворней и если и был расстроен или озадачен тем, что от предложенной ратной силы его Всеслав отказался, то виду не подал. Несколько лет княжения в Тмутаракани, в окружении половцев, ромеев, сельджуков и торговцев со всего мира давно научили его контролировать эмоции. Не выражая их по-прежнему, он велел кликнуть какого-то Лихомира. Им оказался высокий худой воин с характерным колючим взглядом, коллега Рыси. Он поведал последние новости от розмыслов-разведчиков, что сопровождали папское войско по переяславским землям от самой границы.

Стоявшего рядом Гната во время этого доклада мне с первых слов захотелось обуть в неведомые пока резиновые сапоги. Или ещё каким-либо способом «заземлить»-заизолировать, потому что от воеводы ощутимо начало тянуть высоким напряжением и близкими грозовыми разрядами. Известия переяславцев к другому не располагали. А уже к середине рассказа заземление понадобилось и нам с князем.

Крестоносцы, ревнители веры и носители слова Божьего, ощутимо замедлились, но продолжали движение Несмотря на то, что путь был нелёгок и суров. Пустые крепости, города и сёла, в которых они планировали поживиться продовольствием, золотишком и дикарскими бабами, встречали их хлопаньем ставень и дверей на ветру, пустыми амбарами и сеновалами. Для того, чтобы найти провиант и фураж, сновали вокруг, отдаляясь от основной силы, поисковые отряды грабителей. Находившие притаившихся в лесах русов и срывавшие на них свою злость. На свой же собственный страх.

От вышедших пяти с лишним тысяч оставалось восемь друнгов, как откровенно поведал буквально вчера один вежливо подвешенный над костром за ребро ромейский наёмник. Три тысячи двести. Ополовинить вражье воинство диверсиями не удалось, но и этот результат был невероятно хорош. Если бы не рассказы о том, что делали с найденными в лесных схронах мирными жителями добрые христиане и их платные помощники иных вероисповеданий.

Всеслав, глядя на которого Рысь внезапно перестал ругаться в голос, смял в руке золотой хозяйский кубок, будто бумажный, но вряд ли заметил это. Крупные синие и красные драгоценные камни выпали из лапок-креплений и лежали рядом с побелевшим кулаком. Перламутровые магриты, жемчужины, со стуком покатились по столу в разные стороны, но никто и не двинулся, чтоб подхватить-поймать их.

— Байгару. Пусть поднимает «лёгких». Идти вверх по течению широким серпом, не меньше дюжины вёрст от края до края. И пожать тем серпом всех: раненых, хворых, сдавшихся, побросавших оружие и брони. Пленных не брать. Передумал я. Не вернутся они с докладом в Рим. Ни один. Все, до последней твари, тут останутся.

Алесь и Гнат даже не кивнули, обозначая то, что приказ принят и будет исполнен. Оба они смотрели не отрываясь на то, как текла медленно и неотвратимо тонкой струйкой кровь князя по ножке и основанию кубка, образовывая алую лужицу на белёной скатерти.

— Та же весть всем нашим, Звоновым и древлянам. В этой битве не будет с той стороны ни раненых, ни пленных, сдавшихся на милость победителей. И милости той тоже не будет! С завтрашнего дня новый обычай на Руси. Тем, кто ступит на нашу землю со злом, тайным или явным, тем, кто поднимет оружную руку на любого русского, тем, кто станет назойливо проповедовать и склонять людей наших в свою веру, кто грабить и жечь соберётся, всем иноземным клоунам-скоморохам есть одна награда — смерть!

Оригинально трактованная песня про итальянского артиста-шутника из моей памяти звучала, исполненная глухим рыком Чародеева голоса, страшной клятвой. Или пророчеством. И мне очень хотелось на это надеяться.

— Может, не всех, княже? — выждав прилично, подал голос Рысь.

— Деток, Гнат. Малышей, Вольки моего ровесников, в костры бросали. На глазах матерей. Всех до единого, до самой последней мрази! Того, кто жалобиться, жалеть их станет, сам мне покажешь! Я не допущу того, чтобы хоть одна паскуда домой вернулсь и жить продолжила, посмеиваясь над тем, как русов, простачков и добряков, вокруг пальца обвела. Чтобы детям и внукам своим про то байки да хохмы рассказывала. Не должно быть и не будет у таких ни детей, ни внуков!

— Дай руку глянуть хоть. Завтра меч удержишь? — хмуро попросил после ещё более долгой паузы друг. Понимая, что кроме него отвлечь Всеслава от жгущих и мучивших того образов, от лютой, но пока безвыходной и от того ненужной и опасной ярости, некому.

Князь с удивлением опустил глаза на ладонь и попробовал выпустить из правой руки кубок. Под которым натекло уже неровное красное озерцо с миску величиной, блестевшее при свете лучин тёмно-алым глянцем. А когда не получилось, начал разжимать пальцы при помощи левой руки, по одному.

— Найди, Глеб, торговцев латинских. Вряд ли все успели сбежать, много их тут у тебя было, и обычных, и непростых, — продолжил Всеслав уже спокойнее, после того, как залил перцовкой глубокий порез. Боль, от которой перехватило дыхание, была внешней, понятной и логичной, и от этого даже словно приятной. Потому, что отвлекла от той чёрной, неизбывной, внутренней.

— Пусть найдут сотню саней. И завтра к вечеру подгонят их под Княжью Гору, где встретим мы… противника. Алесь, проследишь, чтоб погрузились. Рассчитаться с ними долей из добычи. Оружия не давать, бро́ни можно. Если не хватит — возьми из казны походной. Хоть Росью, хоть Днепром да Дунаем, плевать мне как, но пусть саночки те доставят до Римских земель.

— Сотню могут не найти, — задумчиво проговорил здешний князь. На которого Всеславовы сотники вскинули глаза с непониманием и удивлением.

— Это не просьба, Глеб. Это приказ, — лязгнула сталь в голосе Чародея.

— Чего хоть повезут-то, княже? — неуверенно уточнил Алесь, старший по транспорту и связи.

— По нашей Правде положено лиходея, что бесчестье чинить надумал, выдавать головою, — задумчиво глядя на пламя ближней лучины, что будто бы дрожало в страхе, глухо ответил князь. Переспрашивать или уточнять никто и не подумал.

В соседнем зале гудели в прямом смысле слова викинги. Всеслав с сотниками, вернувшиеся после беседы со здешним руководством, повалились было спать, но шумное соседство к этому не располагало. Сон, несмотря на воинскую привычку ухватывать его в походе в любое удобное время, и так не спешил, после недавно завершившегося совещания, а уж рёв северян, даже за несколькими стенами, делал его и вовсе невозможным. Устав слушать, как ворочаются на шкурах друзья, Гнат долго вздохнул и вышел, причём не скрипнула и эта, незнакомая, дверь. Через некоторое время раздался грохот, будто Глебов терем начал разваливаться по брёвнышку. Громогласные песни и тосты оборвались, как секирой срубленные. И наступила тишина.

— Загрыз ты их, что ли? — спросил Всеслав, когда воевода вернулся и начал удовлетворенно укладываться рядом.

— Неа. Сказал: кто выспаться ладом не успеет — без сил будет завтра. И тогда вместо того, чтоб стать Ульфом Победителем или Бьорном Грозой Тысяч, будут Ульфом Хилым и Бьорном Доходягой, — ответил, позёвывая, Рысь.

— А грохнуло что? — в неожиданной после скандинавских запевок тишине негромкий разговор слушали, затаив дыхание, все.