Ложечник - Хоф Марьолейн - Страница 2

Янис научился вырезать по дереву. Сначала делал самые простые ложки, без хитростей. Древесину брал сосновую, из леса. Но уже скоро он начал украшать черенки ложек. Фрид по дороге домой стал выискивать ему древесину получше — приносил сколько мог. Возвращался из своих вылазок весь сгорбленный.

Янис выреза́л цветочные побеги и диких зверей, которых видел на картинках в книге. У него хорошо получалось, так хорошо, что однажды Фрид взял его руки в свои и вздохнул.

— У тебя дар, малыш, смотри не растеряй его. Ты пришел в этот мир, чтобы творить красоту.

Помогать с выделкой кроличьих шкурок Фрид не разрешал. А когда шел на двор забивать курицу, велел Янису сидеть в хижине.

— Есть созидатели, а есть разрушители, — объяснял Фрид. — Я вот разрушитель. Освежёвываю кроликов да забиваю кур. Ты — созидатель, ты создаешь что-то из ничего. А уж если ты созидатель, то нужно быть осторожным. Главное — ничего не разрушить. Не запачкать руки кровью. Созидателям ничего нельзя разрушать, а разрушители не могут ничего создавать. Так уж заведено в этом мире.

— А что случится, если я что-то разрушу?

— Тогда с ложками будет покончено. Кроликов ловит браконьер. Кур режут деревенские олухи. Ничего хорошего они за свою жизнь уже не смогут создать.

И вот сейчас Фрид со своим мешком и силками на кроликов опять спускался вниз с горы. А Янис со своими чурками для ложек остался один. Он стоял на самом краю двора. Лес поскрипывал. Треск от шагов Фрида разносился такой, будто он кубарем летит с горы. Янис прислушивался. Пока Фрида слышно, он еще не один. Вот хруст вдалеке. Голос Фрида. Песню поет или кричит что-то? Не разобрать. Сейчас долетят последние обрывки, и на этом всё.

Ушел Фрид на четыре дня, самое худшее на пять.

Работать — вот что главное. И не слишком загружать себе голову. Янис подмел хижину, потом двор, потом еще раз хижину. Время от времени посматривал в сторону леса. Великая хворь ведет себя тише, чем Фрид. Даже когда она подойдет совсем близко, слышно не будет.

Закончив с уборкой, Янис сходил к ручью за водой. Сварил четыре яйца. Почистил их на скамейке перед хижиной. Порция Фрида досталась Локе. Куры снесут еще.

Весь оставшийся день он вырезал ложки. К куску дерева нужно сначала присмотреться, отгадать, что он в себе таит. Черпачок у ложки получится глубокий или нет? Черенок будет прямой или изогнутый? Дерево — материал своенравный, того и гляди наткнешься на сучок. Сначала берешь топорик и делаешь форму начерно, это быстро. Потом начинается более тонкая работа. Первая ложка получилась с глубокой чашечкой и прямым черенком. По черенку Янис вырезал деревце. А сверху будет сова, с перышками и коготками.

Янис работал, пока не заурчало в животе. Ничего, есть каша, можно ее разогреть и есть прямо из котелка, а если захочется чего-нибудь вкусненького, то на полке в глиняном горшке лежат сушеные ягоды.

Перед наступлением сумерек он загнал кур в курятник. Чтобы дверца курятника случайно не распахнулась, подпер ее камнем.

Позаботившись о курах, Янис вместе с Локой вошел в хижину. Там он зажег светильник, хиленького пламени едва хватало на то, чтобы разогнать тьму вокруг кровати. Потом задвинул засов на двери и закрыл ставни. Лока потопталась на полу и, глубоко вздохнув, наконец улеглась на соломенный половик у двери.

Янис укрылся своим одеялом из кроличьих шкурок. Это Фрид сшил их между собой: большие и маленькие, серые и коричневые, а одна в черную крапинку. Случалось, что приходило время подшивать к низу одеяла новую полоску меха.

— Как-то ты слишком быстро растешь, — ворчал Фрид.

— Я не нарочно, — отвечал тогда Янис.

— Не нарочно? Это называется не нарочно? А вся эта еда сама к тебе рот закладывается?

Впредь Янис будет стараться есть поменьше. И тогда Фриду не придется так часто уходить.

На исходе четвертого дня Янис сидел на пеньке и вырезал ложки. Он прислушивался и время от времени даже привставал, чтобы лучше видеть тропинку. Фрид мог появиться из леса в любой момент. Но вот сгустились сумерки, и стало понятно, что сегодня можно уже не ждать. Янис вернулся в дом, запер дверь на засов, а ставни на крючок.

Прошла ночь, за ней пятый день, потом опять ночь, потом шестой, а Янис все был один. Ложку с совой он уже закончил. Следующая тоже была почти доделана. Солнце опускалось все ниже. Сидеть во дворе становилось боязно.

В доме он зажег светильник. Масла оставалось совсем чуть-чуть, огонек подрагивал и плевался. Янис лег в кровать и натянул кроличье одеяло до самых ушей, так что мех касался щек.

— Вот скажи мне, — спросил бы Фрид, — у кроликов мех внутри или снаружи?

— Снаружи.

— И я о том же. Матушка-природа распорядилась так не зря. Ну-ка, давай переворачивай как положено.

Но до чего же обидно, когда одеяло повернуто к тебе не мягкой стороной!

Фитилек погас. Наступила кромешная тьма. Осталось переждать всего одну ночь, и Фрид вернется. Одну последнюю ночь. Не распускать нюни, а побыстрее заснуть. Вот Фрид вообще в лесу сейчас спит, это гораздо страшнее. Великая хворь любит темноту. Она ползет ползком, скачет скоком, стелется по земле и плывет по воде. От человека к человеку, от дома к дому. Она оттяпает тебе нос, и пальцы, и все остальное. Великая хворь хитра, но Фрид хитрее. Сейчас его нет, на этот раз долго. Но мало ли что. То ли обмен не заладился, то ли кролики попрятались. Да нет же, все как раз наоборот! Фрид столько всего выменял, что еле идет. Бедный Фрид, он и так-то сутулый, а сейчас, значит, и вовсе ковыляет чуть ли не носом в землю. Набрал колбасы, хлеба, сыра, да еще и новое ведро небось тащит, старое-то уже прохудилось.

Пора спать. Еще одна ночь. Ничего не должно случиться. Дверь надежно заперта на засов, ставни закрыты, Лока на половике.

Эй ты, там, слышишь меня?

Посреди ночи Яниса разбудил грохот.

Кто-то со всей силы колотил в дверь.

— Эй ты! — проорал мужской голос. — Открывай!

Лока с лаем бегала туда-сюда по хижине, скребя когтями по полу.

— Открывай давай! — кричал голос.

Янис повел себя так, как учил Фрид: застыл на месте. Как детеныши косули и зайчата — они замирают и притворяются, что их нет.

Раздался сильный удар. С грохотом затрясся засов. Самой двери было не видно, слишком темно.

— Ну! — потребовал голос.

Янис с головой зарылся в одеяло и старался не дышать. Должно казаться, что все ушли и в доме никого нет, кроме громадной собаки с острыми оскаленными зубами.

— Я знаю, что ты там!

Под одеялом голос было слышно хуже, но слова всё-таки можно было разобрать. Яниса бросило в жар. Сердце бешено колотилось — так громко, что и за дверью может быть слышно.

— У меня для тебя есть новости, — донеслось снаружи. — О твоем Фриде. Эй ты, там, слышишь меня?

Янис сжал губы еще плотнее.

— Знаю, что не спишь, — продолжал голос. — Кого-кого, а меня не проведешь.

Затем всё стихло.

Янис сел в кровати. Несколько мгновений ничего не происходило. Янис замер в ожидании, чувствуя, что голос тоже ждет. Надеется, что Янис себя чем-нибудь выдаст. Зарычала Лока. Рядом с хижиной послышался хруст шагов. От двери, за угол, вдоль поленницы. Янис соскользнул с кровати и на ощупь проверил в темноте крючок ставен. Уф, закрыто.

— Эй, малец, да не бойся ты. — Голос был совсем рядом, их разделяли только стекло и трухлявая древесина ставен. — Это я, Схенкельман. Торгую вразнос носками да шнурками, куртками да платьями, шапками да перчатками.

Янис отступил на шаг. Совсем тихо, чтобы не издать ни звука. Еще шаг. Не отвечать. Ни единого слова. Сухой ком в горле. Янис сглатывал и сглатывал, пока не стало трудно дышать. Еще один шаг. Но позади оказалась табуретка. Она опрокинулась и стукнулась о стену.

— Я так и знал! — обрадовался Схенкельман. — Не спишь, конечно.

Янис, не в силах больше сдерживаться, открыл рот.