Суворовец. Том 1 (СИ) - Таннер А. - Страница 12

Где же были тогда наши "нычки"?

Вспомнил!

Я метнулся к окну и о-очень медленно, миллиметр за миллиметром, приподнял половицу. Именно там мы, пацаны, прятали "запрещенку". Это была единственная нычка, о которой никто из начальства не знал. Все остальные рано или поздно спалили.

Пусто.

Придется тогда исследовать "опасные" тайники. О них "Синичка" и взводный или уже знают, или вот-вот узнают.

Я пошарил за батареей.

Снова пусто.

Я кинулся к картинам, висящим на стене. На одной был изображен просто портрет известного генералиссимуса, а на другой — его переход через Альпы. Я осторожно отодвинул обе картины и пошарил рукой сзади.

Ничего.

Ну не в тумбочке же эти суслики свои сигареты хранят?

Ни на что особо не надеясь, я открыл тумбочку, стоящую рядом с кроватью близнецов, и бегло ее осмотрел при свете уличного фонаря. Так... Верхняя полка, кажется, Тимохина, нижняя — Тимура.

Ничего. Мыльно-рыльные принадлежности, учебники, новехонькие тетрадки с заповедями пионера на оборотной стороне, ручки, ластики, пенал... И фотография какой-то девчушки лет пятнадцати, аккуратно лежащая поверх учебника по алгебре.

Может, Тимур все же послушал осторожного Тимоху и решил отложить до увала поглощение вещества, убивающего лошадь?

Свежо преданье. Но верится с трудом.

Едва я, особо ни на что не надеясь, открыл пенал, лежащий на полочке у Тимура, и увидел там с десяток аккуратно сложенных папирос, как в коридоре послышались тяжелые шаги. А затем раздался окрик Илюхи, сменившего меня на тумбочке:

— Дежурный по роте, на выход!

Глава 6

И почти сразу же прозвучала другая команда:

— Рота, подъем!

А дальше... А дальше было то, что я, собственно, и ожидал.

— Тумбочки к осмотру! — громогласно скомандовал офицер-воспитатель — майор по фамилии Курский, тяжелой поступью входя в расположение вместе с прапором Синичкой.

Зевающие суворовцы, еще не успевшие продрать толком зенки после просмотра фантастических сновидений о свободном выгуле во дворе и маминых пирожках, выстроились у кровати, открыв дверцы своих тумбочек и стоя навытяжку. Я, разумеется, сделал то же самое. Только дневальный Илюха Бондарев остался на своем посту.

Взводный с Синичкой деловито начали осмотр тумбочек.

Суворовцы обеспокоенно переглядывались, поеживаясь от утреннего холода.

Ясен пень: визиты с утра пораньше ничего хорошего не сулят. Раздачи конфет не ожидается. Офицер с прапором специально наведались аккурат к подъему, чтобы застать нас врасплох и проверить тумбочки на предмет "запрещенки". Очень удобное время. Спросонья никто, конечно, и не вспомнит, что и где прятал. И уж тем более — не успеет перепрятать.

Я огляделся на пацанов, с которыми уже успел подружиться за несколько дней пребывания в училище. Хоть бы не словили себе "залет"! С них, пожалуй, станется. И не потому, что глупые. А потому, что когда тебе пятнадцать, многое по барабану. Будь ты хоть отличником, хоть троечником. Знаю. Сам таким был.

Колян Антонов, в отличие от некоторых, стоял преспокойно. Ну, за этого парня можно не волноваться. Вряд ли у него в тумбочке какая-то "запрещенка" сыщется. Спокойный малец, рассудительный. На рожон не лезет, на неприятности не нарывается. Даже в самоволки, кажись, никогда не бегал. Наверное, оттого, что на год старше всех нас — в школу с восьми лет пошел. А может, просто характер такой.

За все три года, что я провел в Суворовском, у Коляна, кажется, не было ни одного серьезного залета. Даже увалов его почти не лишали. Всего раз или два он в казарме куковать оставался. Разве что самолетик бумажный под ноги Красовской ненароком запустит — только и всего. Ну да разве это залет?

А вот у Димки Зубова, который с Колькой по соседству дрыхнет, кажись, проблемки намечаются. Глаз у меня наметан — за столько-то лет службы в органах! Хоть я нахожусь в теле себя пятнадцатилетнего, а годы службы никуда не делись!

Поэтому я мигом считал — хотя бы по суетливо дергающимся губам и пальцам, которыми Зубов еребил краешки своих труселей, что паренек, кажется, не зря дрожит. О-очень скоро достанется ему на орехи...

— Зубов! — гаркнул взводный.

— Я! — еле слышно ответил Димка по прозвищу "Зубило".

Суворовец дрожал, точно осиновый лист.

— Громче, суворовец! — отчеканил взводный.

— Я! — уже громче отозвался несчастный.

— Что в тумбочке? Показывай!

Димка "Зубило" со вздохом шагнул к своей тумбочке и выгреб содержимое.

— Та-ак... — взводный подцепил кое-что рукой и показал всей казарме.

Раздались нервные смешки.

Взводный покрутил в руках находку и неожиданно спросил:

— Не наедаетесь, суворовец Зубов? В столовой плохо кормят?

Пацаны все так же хихикали. Правда, не все. Братьям Белкиным было не до смеха. Они стояли навытяжку, точно истуканы, и были белее потолка в казарме. Несчастный Тимоха то и дело зыркал на брата, точно говоря ему мысленно: "Ну я же предупреждал тебя!".

— Отставить смех! — рявкнул Синичка.

Суворовцы замолкли. А я еле заметно подмигнул обеим братьям и одними губами прошептал: "Все нормально!".

Тимур, глядя на меня, удивленно вскинул глаза, но ничего не сказал. Только кинул отчаянный взгляд на свой пенал, который виднелся в открытой тумбочке. Я заметил, как руки парня сжались в кулаки.

Вовремя я сигареты успел в окошко выкинуть. Теперь с нашего взвода взятки гладки. Поди теперь докажи, чьи они. Может, вообще у кого-то из офицеров по дороге случайно из кармана выпали.

— Не наедаетесь, Зубов? — повторил вопрос взводный.

— Наедаюсь, товарищ майор! — уже громче отозвался Димка "Зубило", проигнорировав ответ на второй вопрос.

Его худенькое остроносое веснушчатое личико было уже не бледным, а красным, точно пионерский галстук, который юный суворовец Зубов, вступив в комсомол, снял совсем недавно.

Майор снова покрутил в руках то, что нашел в Димкиной тумбочке: добротно сделанную рогатку — хорошо выточенную, гладко отшлифованную, с плотной, хорошо приделанной резинкой. Я, обычный советский мальчишка, чье детство прошло во дворе, мигом понял, что тот, кто делал этот советский "девайс", нехило потрудился.

— А чего же Вы рогатку-то тогда в училище держите, суворовец? Воробьев постреливать да подъедать собрался? — продолжал допрос взводный под уже едва сдерживаемый хохот остальных. — Так в них мяса маловато будет. Вы лучше в лес идите, на куропаток.

Лицо Димки из красного превратилось в багровое. Он опустил голову, пару секунд разглядывал свои пальцы ног, а потом пробормотал:

— Как память, товарищ майор.

И тут я, услышав бесхитростный и честный ответ мальчишки, внезапно словил приступ ностальгии.

Как память...

Есть и у меня такая память... Лежит в коробке дома. Давно лежит. Храню бережно.

Рогатка, сделанная дедом. Калейдоскоп, который мне подарили, когда я пошел в первый класс. Мои вратарские перчатки. Тертые-истертые, но такие любимые. Записка с каракулями, которые я писал в первом классе, старательно высунув язык: "Мама, я зделал все уроки и пашел гулять!". Рисунок: танк с уродливыми гусеницами и подписью: "Папе на 23 февраля!". Другой рисунок — маме на 8 марта. И еще кое-какая мелочь... Оттуда. Из той страны, которой больше нет.

Вроде бы ерундовые вещицы. На барахолке за них и сотенки не дадут. Но рука не поднимется выкинуть. Не в деньгах их ценность.

Просто все это было когда-то со мной. Сначала с мелким пацаненком, потом со школьником, а потом — и с лопоухим суворовцем Рогозиным.

А сейчас по тоненьким матрасом моей панцирной кровати в казарме спрятана моя любимая шайба. Шайба, без которой я не выходил во двор зимой. На ней аккуратным, почти каллиграфическим почерком было написано: "Третьяк". Была она мне так же дорога, как рогатка Димке Зубову.