Искупленные грешники (ЛП) - Скетчер Сомма - Страница 25

В машине, в которую он пытается меня посадить.

Нет.

Нет, нет, нет.

Дыра в моем животе становится все шире. Снова накатывают эти эгоцентричные мысли, и мои руки взлетают, чтобы вцепиться в дверной проем.

– Садись в машину, – скрипит у меня за затылком хриплый голос.

Я упираюсь, чувствуя сильный толчок в поясницу.

Точно нет. Я переношу вес на ладони и блокирую локти, отчаянно пытаясь ногами найти землю. Вместо земли я нахожу голень, и мужчина, держащий меня, издает резкий шипящий звук. Когда он отпускает меня, я поворачиваюсь и ныряю под его руку, чтобы вырваться.

– Садись в машину! – рычит он, бросаясь ко мне.

Я почти не вижу его, потому что огромная черная пустота позади него раскрывается все шире и шире, угрожая поглотить меня целиком. Я не могу сесть в машину. Не могу. Каждая кость в моем теле трепещет, каждая мысль в мозгу кричит в протесте.

Мужчина хватает меня за руку и тянет вперед. Я впиваюсь каблуками в асфальт, не думая ни о своих новеньких туфлях–лодочках, ни о маникюре, который мне явно не по карману, пока мои ногти впиваются в любую плоть, которую могут найти. Я сделаю все что угодно – буду пинаться, кусаться, кричать. Рыдать, умолять, просить. Я пройду тысячи миль туда и обратно, если это значит, что мне больше не придется садиться в машину.

Когда открытая дверь становится ближе, мое отчаяние разгорается жарче. Я замахиваюсь кулаком; ни один удар не достигает цели. Откуда–то доносится знакомый голос, кричащий мое имя – это Рори, я знаю, но сквозь слезы я не могу ее разглядеть.

– Отпусти ее.

Приказ пронзает мое сознание, как горячий нож масло. Он спокоен, почти скучающий, но в голосе есть вес. Он принадлежит тому, кому никогда в жизни не приходилось повышать голос, потому что он еще не встретил того, кто будет достаточно глуп, чтобы ослушаться его.

Мужчина мгновенно отпускает меня, и я, пошатываясь, отступаю назад, обретая опору под ногами, пока он что–то бормочет себе под нос на незнакомом языке. Дверь машины с грохотом захлопывается за его спиной. Шины визжат, поднимая пыль, которая покрывает подол моего платья.

– Рен!

Снова голос Рори. Я оборачиваюсь, чтобы найти ее среди всех этих криков, и замечаю, что она высунулась из переднего пассажирского окна медленно движущегося черного седана. Ее кудри растрепаны, а лицо раскраснелось. Мой взгляд переходит на заднее сиденье, где Тейси бьет кулаком по стеклу, беззвучно выкрикивая мое имя.

– Иди с Габом! – кричит Рори, и отчаяние искажает ее голос. Ее большие карие глаза умоляют меня. Она кричит это снова и снова, пока машина не ускоряется и не уносит ее за пределы слышимости.

Стоя на дороге, я смотрю, как машина исчезает за поворотом. Хаос тоже ушел, и зловещая тишина опускается на разбросанные по земле забытые сумочки, туфли и носовые платки.

Это похоже на сцену из зомби–апокалипсиса. Все исчезли. Теперь осталась лишь одна угроза, и ее тень растекается в свете ближайшего фонаря.

Моя грудь наполняется отчаянием, когда я напрягаю боковое зрение и смотрю на тень. Она не двигается, и, возможно, если я буду идти очень медленно и очень тихо, он позволит мне уйти без лишних проблем.

До моего дома меньше десяти минут пешком. Восемь, если я скину эти каблуки, как только выйду из его поля зрения. Под ногами хрустит гравий, когда я делаю осторожный шаг. Затем еще один. Прежде чем моя третья ступня находит опору, глубокий приказ парализует мой позвоночник.

– Садись в машину.

Я вздыхаю – молча, само собой. В основном потому, что боюсь, что он услышит меня, но также потому, что я истощена. Я работаю на последних парах, и теперь этот ужасающий поворот событий забрал у меня последние силы.

Смирившись, я поворачиваюсь. В нескольких футах от меня Габриэль представляет собой зловещую фигуру. Я не знаю, что беспокоит меня больше: снова остаться наедине с ним на пустынной дороге или то, насколько комфортно он выглядит на фоне разрушений позади него. Как будто он вплетен в его ткань – его черный костюм является продолжением черного дыма, его раскаленный взгляд – самый яркий из угольков, танцующих под ночным небом.

Даже если бы он не был Бугименом, он мог бы обмануть весь мир одним лишь взглядом.

Он резким движением подбородка указывает налево. Я следую за его взглядом к одинокой черной машине, припаркованной на обочине, наполовину освещенной уличным фонарем.

– Садись в машину, – повторяет он с ледяной сдержанностью.

Я расправляю плечи и встречаю его взгляд с собственной долей сдержанности.

– Благодарю за предложение, но меня не нужно подвозить. Я с огромным удовольствием пройдусь пешком.

Раздражение заостряет его взгляд.

– Ты садишься на переднее сиденье, или отправишься в багажник.

Святые угодники.

Лед стынет в моих жилах. Я мало что знаю об этом мужчине, но я знаю, что его угрозы никогда не бывают пустыми. Не дожидаясь ответа, он подкрепляет свои слова, засовывая руку в карман. Раздается тихий звуковой сигнал, за которым следует двойное мигание фар. Крышка багажника с леденящим душу шипением приподнимается.

Сердце колотится в груди, и коктейль из разочарования и возмущения сжимает его. Я не знаю, как выпутаюсь из этой переделки, но точно знаю, что это произойдет не на четырех колесах.

Я оглядываюсь через плечо в сторону своего дома, лихорадочно придумывая план. Несмотря на ежегодные благотворительные забеги, у меня нет ни скорости, ни выносливости, чтобы пуститься наутёк. Я не смогла бы убежать от него, даже если бы на мне были кроссовки, – просто исходя из ширины его шага.

А любая попытка дать отпор была бы смехотворной. Мужчина вдвое меньше него таскал меня, как тряпичную куклу, – Габриэль разорвал бы меня на части, как разрывают такую куклу, и от меня остались бы лишь пуговицы и наполнитель.

Что ж. Пожалуй, попробую по–старинке – просто отказаться.

– Нет.

В голове это прозвучало увереннее, но вырвалось жалким, дрожащим и невесомым шепотом. Я думаю прочистить горло и повторить, но затем он делает шаг ко мне.

– Я закричу.

Его глаза вспыхивают черным.

– Хорошо.

Он приближается ко мне, пока я неуклюже пячусь. Еще несколько шагов – и он на расстоянии вытянутой руки – или хватательной, судя по яростному огню в его глазах, – так что я делаю единственное, что приходит в голову.

Слова матери звонят у меня в ушах, когда я падаю на землю.

Влага просачивается сквозь ткань платья на заднюю поверхность бедер. Камешки впиваются между лопаток. Я стараюсь не думать о том, какой урон нанесла этому милому платью, и, зажмурившись, заставляю каждую мышцу в теле расслабиться.

Его шаги замирают менее чем на удар сердца. Затем возобновляются – такие же неторопливые и тяжелые, как тогда, когда он шел за мной по моему коридору. Кажется, он никогда не спешит расправиться с добычей.

Когда носок его ботинка касается моего бедра, а его тень темнеет у меня под веками, я перестаю дышать.

– Какого хуя ты делаешь? – рычит он.

– Притворяюсь мертвой, – шепчу я.

Боже. Зачем я ему это сказала? Это был инстинкт, реакция на острый край его вопроса, укорененная в страхе, что молчание или ложь разозлят его еще сильнее.

Мертвые тела тяжелее. Они безвольно обвисают, и перемещать их гораздо сложнее, чем живых. Прижаться к асфальту казалось блестящей идеей десять секунд назад, но теперь, когда я вжимаюсь в грязь и с каждой секундой замерзаю все сильнее, я не могу не чувствовать себя дурой.

Мой взгляд застревает на его сжимающемся и разжимающемся кулаке.

– Не заставляй меня делать это, – бормочет он.

– Что делать?

Схватив меня грубо за бедро и за бок, он поднимает меня в воздух. Он перекидывает меня через плечо, как мешок с картошкой, и, когда я открываю глаза, то смотрю вдоль его спины.

Отлично. Что теперь? Вежливый отказ и игра в мертвую не сработали. Полагаю, придется попробовать вариант с сопротивлением.

Я бью ногами по его груди; он прижимает их своим предплечьем. Я колочу кулаками по его спине; он даже не вздрагивает. Он просто продолжает свою неторопливую походку, направляясь к машине, словно таскает на плече нежелательных пассажиров каждый божий день.