Соленья и варенья от попаданки, или новая жизнь бабы Зины (СИ) - Даль Ри - Страница 61

Райли молча наблюдал за мной. Его серебряные глаза теперь были полны тяжёлой задумчивости.

— Зина, зачем ты это делаешь? — спросил он тихо, будто боялся спугнуть тишину, что повисла в хижине после бойни.

Я не подняла глаз, продолжая собирать пепел. Пальцы мои скользили по полу, и я старалась не думать о том, что этот пепел — всё, что осталось от доброй женщины и её детей.

— Их души прокляты, Райли, — ответила я, и голос мой дрогнул, выдавая боль, которую я так старалась спрятать. — Они не могут уйти к Великой Богине. Но я верю… Верю, что, если упокоить их с любовью, Целлиана примет их. Она мудрая. Она поймёт.

Райли помолчал, а потом медленно кивнул. В его взгляде не было насмешки, только глубокое, почти осязаемое понимание. Он не стал спорить или задавать лишних вопросов, просто шагнул ближе и присел рядом, будто хотел разделить со мной эту ношу.

Я закончила собирать пепел, закрыла кадку крышкой и крепко прижала её к груди. Санна, уже утомлённая всем пережитым, свернулась калачиком на лежанке в углу хижины. Её дыхание было тихим, но неровным, словно даже во сне её преследовали кошмары. Я подошла к ней, укрыла потеплее одеялом и погладила по голове. Она чуть шевельнулась, но не проснулась. Хорошо. Пусть спит. Ей и так досталось.

Когда я убедилась, что девочка в порядке, взяла кадку и тихо вышла из хижины. Ночь встретила меня холодным ветром, что пробирал до костей, и далёким воем, который мог быть просто игрой ветра в горах, а мог — чем-то похуже. Я не стала задумываться. Ноги сами несли меня вперёд, куда глаза глядят, через заросли чахлых кустов и каменистую тропу. Кадка в руках казалась тяжёлой, будто я несла не пепел, а само горе Приллы и её детей.

Вскоре до меня донёсся звук воды — тихий, журчащий, словно кто-то шептался в темноте. Я вышла к небольшой речке, что текла меж камней, отражая слабый свет луны. Вода была холодной, но в этом было что-то очищающее, правильное. Я опустилась на колени у берега, поставила кадку рядом и глубоко вдохнула. Воздух пах сыростью и травой, и я вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает, словно река звала меня поделиться своей ношей.

— Великая Целлиана, — начала я тихо, глядя на воду, — ты, что дала мне второй шанс, что вдохнула в меня новую жизнь… Прошу тебя, услышь. Прилла и её дети… Они не заслужили такой судьбы. Их сердца были полны добра, руки — труда, а души — любви. Проклятье неживунов забрало их, но я верю, что ты можешь дать им покой. Как дала его Киоре. Прошу, прими их души, освободи их от тьмы. Пусть они найдут свет в твоём вечном сиянии.

Я открыла кадку и медленно высыпала пепел в реку. Он падал в воду, растворяясь в её течении, уносясь прочь, будто река уносила с собой и боль, и проклятье. Я смотрела, как последние крупицы исчезают в тёмной глади, и слёзы катились по моим щекам, горячие и горькие.

— Пусть у них тоже будет второй шанс, — прошептала я напоследок. — Они заслужили…

Внезапно за спиной послышался шорох. Я резко обернулась, сердце ухнуло в пятки. В лунном свете увидела Райли. Он стоял в нескольких шагах.

— Ты что, следил за мной? — выпалила я, пытаясь скрыть испуг за резкостью.

Он покачал головой.

— Нет, Зина. Просто не хотел, чтобы ты попала в беду. Ночь в горах… Не для одиноких прогулок.

Я нахмурилась, всё ещё держа пустую кадку в руках.

— А Санну ты одну оставил? — спросила я, чувствуя, как раздражение смешивается с тревогой.

Райли помолчал, опустив взгляд, и я поняла, что он и сам не в восторге от своего решения. Моя резкость тут же испарилась, сменившись усталостью и какой-то странной теплотой. Он беспокоился обо мне. И, хоть я злилась на него за то, что оставил девочку, я не могла не признать, что его забота грела мне сердце.

— Пойдём скорее обратно в дом, — сказала я мягче, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Негоже малышку одну оставлять.

Райли кивнул, и мы молча двинулись назад. Ночь обступала нас со всех сторон, но его присутствие рядом, его тяжёлые шаги по камням, его дыхание, чуть слышное в тишине, давали мне чувство, что я не одна. И, может, никогда больше не буду.

Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь щели в ставнях, я ещё раз обошла хижину Приллы. Хотелось убедиться, что мы ничего не забыли, и, если честно, попрощаться с этим местом. Оно было пропитано горем, но и теплом — тем теплом, что когда-то дарила Прилла. Я перебирала вещи на полках, трогала глиняные горшки, аккуратно сложенные тряпицы, пока мой взгляд не упал на что-то яркое, лежащее в углу.

Это была шаль — тонкая, невесомая, расшитая замысловатым узором из переплетающихся фиолетовых линий, похожих на крылья драконов. Я взяла её в руки, чувствуя мягкость ткани, и сердце сжалось.

— Должно быть, муж Приллы подарил ей это, — сказала я тихо, когда за спиной послышались шаги Райли. — Её муж… Его тоже убили неживуны.

Я замолчала, проводя пальцами по узору. Шаль была красивой и такой… человеческой.

— Возьму её с собой, — решила я, аккуратно сворачивая ткань. — На память.

Райли смотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень грусти. Он не сказал ничего, только кивнул, но я чувствовала, что он понимает. Понимает, как важно сохранить хоть что-то от тех, кого мы потеряли.

Мы собрали последние вещи, уложили их в телегу. Санна, уже проснувшаяся, сидела на лежанке. Она выглядела бледнее обычного, но, увидев меня, слабо улыбнулась.

Телега снова скрипнула, когда мы тронулись в путь. Дорога вилась вперёд, уводя нас прочь от хижины, от пепла, от прошлого. Я обернулась напоследок, глядя на дом Приллы, который растворялся в утреннем тумане. Шаль лежала у меня на коленях, тёплая и мягкая, как напоминание о том, что даже в этом жестоком мире есть место для любви и памяти.

Глава 78.

Телега поскрипывала, покачиваясь на ухабах, а колёса вязли в сухой, потрескавшейся земле Бедовой Пустоши. Здесь всё было иным: воздух — тяжёлый, пропитанный пылью и запахом палёной травы, небо — низкое, серое, будто придавленное невидимой плитой. Бедовая Пустошь была местом, где природа словно вывернулась наизнанку: днём жара выжигала всё живое, а ночью холод пробирал до костей. И всё же пока нам везло — Плакучий Туман, что часто предвещал появление торгаллов, не опускался, а дождь, который мог превратить эту выжженную землю в непроходимое болото, не начинался. Но я всё равно не могла избавиться от чувства, что за нами следят. Каждый шорох, каждый далёкий вой ветра заставлял сердце сжиматься, а руку — тянуться к клинку из драгура, с которым я отныне не расставалась.

Райли правил лошадьми, его плечи были напряжены, а серебряные глаза внимательно осматривали горизонт. Санна сидела рядом со мной, прижавшись к моему боку. Девочка молчала, но её взгляд то и дело скользил по сторонам, будто она тоже ждала, что из-за ближайшего камня или чахлого куста выскочит неживун. Я гладила её по голове, стараясь успокоить, хотя сама едва сдерживала дрожь. После того, что случилось в хижине Приллы, я знала, что торгаллы могут появиться в любой момент, и эта мысль грызла меня, как мышь старую корку.

Дорога через Пустошь была едва заметной — узкая тропа, протоптанная, должно быть, ещё во времена, когда здесь жили люди, а не бродили проклятые твари. Лошади шли медленно, осторожно ступая по растрескавшейся земле, где то и дело попадались острые камни. Вокруг простирались выжженные поля, усеянные редкими пучками сухой травы, что колыхалась на ветру, словно шептала о чём-то недобром. Вдалеке виднелись горы, их зубчатые пики чернели на фоне тусклого неба, будто клыки какого-то древнего зверя. Я старалась не смотреть туда слишком долго — от одного вида гор становилось не по себе, словно они хранили тайны, которые лучше не знать.

Мы двигались днём, останавливаясь только на короткие привалы, чтобы дать лошадям передохнуть и самим перекусить. Райли настоял, чтобы мы не разводили костров днём — дым мог привлечь ненужное внимание. Вместо этого мы жевали вяленое мясо и лепёшки, запивая их водой из бурдюка. Санна, несмотря на усталость, старалась держаться бодро: то подбирала с земли какой-нибудь блестящий камушек, то пыталась сплести венок из сухой травы, но я видела, как её руки дрожат, а глаза то и дело оглядываются по сторонам.