Кровавый спорт - Кертис Кэмерон - Страница 25

Однако его родители хотели, чтобы он получил образование по западным предметам, а также по Корану. Мы оба ходили в миссионерскую школу.

«Вы были друзьями?»

«Можно сказать и так. Мы оба были хорошими учениками и были отправлены учиться в Париж. Церковь дала мне стипендию. Я изучал медицину, он — историю. Он закончил учёбу раньше меня и вернулся домой. Когда я…

Вернувшись, я узнал, что его арестовали за активизм. Мариен — националистка.

Он хотел, чтобы жители Вамбесы взяли на себя больше ответственности за управление государством. Он хотел, чтобы Вамбеса получала большую долю прибыли от продажи наших ресурсов.

«Большинство этих дебатов состоялись после Второй мировой войны».

«Да, но, как вы знаете, многим странам была предоставлена фальшивая независимость.

Старые власти сохранили значительное влияние, если не полный контроль. В любом случае, французы считали Мариена террористом.

«Конечно, он был совсем не такой».

«Вовсе нет. Но этот ярлык был удобен французам. Мариена отправили в казармы и продержали там два года. Его пытали. Когда его освободили, он уже не тот. Он был тихим. Неразговорчивым.

Через несколько недель он пересек границу и добрался до Марави.

«Мы знаем, что он присоединился к «Боко Харам». Стал исламским бойцом».

«Да. У Мариена железная воля. Он добивается успеха во всём, за что берётся. Французы считали его опасным, потому что за ним следовали.

По всему городу ходили слухи. Мариен воевал в Мали. Нет, он был в Алжире. Нет, Мариен воевал в Ливии. В Сирии. Он стал легендой.

«Это значит, что он преданный боец. Но это не значит, что он сумасшедший».

«Брид, Мариен ненавидит так, как ты никогда не видел человека, который бы ненавидел. То, что сделали горожане во Французской деревне, было сделано потому, что он это допустил. Он знал, что они сделают, и отступил в сторону».

Пытки могут сломить разум человека. Такие оперативники, как Пауэлл и я, к этому готовы. Именно этому и была посвящена школа SERE — выживание, побег, сопротивление и уклонение. Но один важный урок заключается в том, что все когда-нибудь ломаются.

Я касаюсь плеча Сесиль, нежно глажу её, опускаю руку. «Нам нужно уходить».

«Ты ведь не ожидал, что тебе придется нас нести, правда?»

«Нет, но…»

"Но?"

Я чувствую себя потерянной в глазах Сесиль. «Но такую красивую, как ты, нужно спасать».

Смущённая, но довольная, Сесиль опускает глаза. Подняв их, она говорит: «Брид, ты говоришь совершенно возмутительные вещи».

«Что еще хуже, я имею в виду их».

Мы смотрим друг на друга, кажется, целую вечность. Сесиль наклоняется и кладёт руку мне на грудь. Нежно целует меня в губы и откидывается назад. Не говоря больше ни слова, она встаёт и идёт к минивэну.

Отец Дюкасс наблюдает за нами.

Я весь в грязи и кустарнике, ползу к аэропорту. Мой АК-74, бронежилет и джинсы тёмного цвета. При дневном свете я бы выделялся на фоне коричневой земли. Ночью мне не нужно прилагать особых усилий, чтобы скрыться.

Низкая трава, кустарник и редкие акации покрывают четверть мили ровной поверхности между лесом и аэродромом. Прожекторы на крыше здания терминала ярко освещают полосу. Белый свет заливает окрестности на сотню ярдов.

Это чёткий предел тому, насколько близко я могу подойти. Может, сотрудники включили освещение, ожидая проникновения? Возможно, это обычное дело, когда ожидается полёт. Я продвигаюсь на бреющем ползке.

Важно избегать объектов ландшафта, которые могут быть очевидными укрытиями. Если бы я стоял на вышке, осматривая окрестности в бинокль, куда бы я смотрел? Акации выделяются. Я бы посмотрел туда в первую очередь. Следующими идут канавы рядом с подъездными путями. Осмотрите любое место, где может спрятаться человек, особенно если он ищет и укрытие, и убежище. Маскировка скрывает вас от глаз. Укрытие останавливает пули.

Я готов поспорить, что скрытность — моё лучшее прикрытие. Если враг меня не видит, он не сможет меня подстрелить. Риск серьёзный. Разведка огнём может быть смертельно опасна.

Всё же я решил держаться невысоких кустов в открытом поле. Они там повсюду. Если я распластаюсь там, ничто не привлечёт внимания часового.

Я останавливаюсь в ста метрах от вышки и ложусь грудью на АК-74. Человеческий взгляд тянется к прямым линиям. Всё прямое и чёткое в природе кажется рукотворным. Это безоговорочно выдаёт.

Сделайте вдох и изучите аэропорт.

Двухэтажное здание терминала, трёхэтажная диспетчерская вышка. Стеклянная башня освещена изнутри, но я вижу лишь тени воздушных шаров.

контроллеры. Достаю телефон из кармана. Уменьшил яркость экрана до такой степени, что он едва виден. Вставил один наушник.

Я нажимаю кнопку быстрого набора номера Штейна.

"Порода."

«Я присматриваю за аэропортом, — говорю я ей. — Где самолёт?»

«В пути, маневрируя на глиссаде».

«Вы на связи с вышкой?»

«Да. Пока всё в порядке».

Мой взгляд обводит поле. Единственная взлётно-посадочная полоса заканчивается прямо передо мной, в ста ярдах. Две параллельные линии взлётно-посадочных огней тянутся прямо на север на две мили. Строители аэропорта не скупились. Ровных участков здесь предостаточно. Аэропорт легко принимает Boeing 737 и 787. Здание терминала и вышка находятся слева, с колёсным трапом для посадки.

Справа — ангары и ремонтные постройки. Я вижу припаркованный бензовоз и пожарную машину.

Вдали загораются три ярких огонька в форме треугольника.

Посадочные фары. По одной на каждом корне крыла и третья под носом.

Тот, что на носу, кажется выше двух других, потому что самолет начинает снижать высоту.

В наушниках раздаётся напряжённый голос Штейна: «Брид, поговори со мной».

«Подожди, Штайн. Подожди».

Я слышу рычание, и пожарная машина заводится. Это как обычно? Машина начинает катиться к взлётно-посадочной полосе. Фары выключены. Наверняка это не пожарная машина. Она останавливается в двадцати ярдах от полосы с восточной стороны.

Я снова перевожу взгляд на тёмные фигуры в башне. Они ведут себя как обычно.

Посадочные огни становятся ярче. Самолёт идёт на глиссаду.

Ещё один двигатель рычит, пробуждаясь к жизни. Из-за здания терминала появляется грузовик. С выключенными фарами машина похожа на грозного быка.

Блин. Это военный пятитонник. Брезентовый чехол от дождя снят, и двое мужчин с винтовками стоят на грузовой платформе, опираясь на крышу кабины. Кадровый.

«Отпусти их, Штейн. Это ловушка».

Штейн говорит в другой телефон: «Прекратите посадку. Повторяю — прекратите».

Самолёт продолжает снижение. Пятитонный самолёт выкатывается на западную сторону взлётно-посадочной полосы, напротив пожарной машины.

«Самолет всё ещё летит, Штейн. Они подтвердили?»

"Утвердительный."

Самолёт снижается всё ниже и ниже. Это реактивный лайнер. Эйрбас или Боинг с двумя двигателями. Ослепительные посадочные огни. Их яркий свет затмевает лобовое стекло кабины.

Видны тёмные стержни шасси. У меня перехватывает горло.

Бойцы стоят на коврике из свёрнутых пожарных шлангов в грузовом кузове пожарной машины. В руках у них автоматы АК-74.

Менее чем в трёхстах футах от поверхности взлётно-посадочной полосы пилот включает тягу для ухода на второй круг. Двигатели самолёта ревут, и он стремительно несётся ко мне. Он больше не снижается. Его нос, уже вздернутый к небу, взмывает ещё на волосок.

Отряд застывает в шоке. Поворачиваются, наблюдая, как огромный авиалайнер с ревом проносится мимо них и уходит наверх. Один из солдат поднимает винтовку, но опускает её, не выстрелив.

«Посадка отменена, Штайн».

«Мне жаль, Брид».

«Высылаю сейчас. Говори позже».

Я вытаскиваю наушник из уха, скатываю его. Сжимаю его вместе с телефоном обратно в карман. Лежу неподвижно, наблюдаю за кадром у грузовиков. Они кричат друг другу на непонятном мне языке. Кажется, арабском. Мужчины в пожарной машине спрыгивают и присоединяются к остальным троим в пятитонке.