Канарейка Великого князя (СИ) - Росса Ольга Геннадьевна - Страница 40

— И не надо. Главное, что мы вместе, а значит, справимся с любой проблемой. Ведь правда? — я улыбнулась и потянулась к его губам.

— Правда, Оленька, — и его нежный поцелуй закружил меня в водовороте чувств.

— Могу давать уроки по фортепиано и пению, — воодушевилась я нашим головокружительным поцелуем. — И вообще я хорошая хозяйка, честно-честно.

— Не сомневаюсь в этом, — его губы наконец-то растянулись в улыбке. — Ты моя отрада.

Он крепко обнял меня, прижав к своей груди.

— Как только всё закончится, уедем в Москву, обвенчаемся сразу, — ласково шептал он, и в его голосе звучала надежда. — Поедем в Италию в свадебное путешествие на пару месяцев. Хочешь?

— Очень хочу, я не была в Италии. Особенно мечтаю своими глазами увидеть венецианский карнавал, — откровенно размечталась я.

— Значит, обязательно отправимся туда, — заверил меня любимый, и мне хотелось верить ему. Только бы он не натворил глупостей из-за клятвы, принесенной тайному обществу.

Глава 38. 14 декабря

Проснулась я от пробирающегося под одеяло холода. Поёжилась и поняла, что лежу в кровати совсем одна. Открыв глаза, увидела горящую свечу на столе, а рядом одевающегося Петра.

— Ты опять уезжаешь рано? — сонно зевнула я, кутаясь плотнее в одеяло, — одежда на мне совершенно отсутствовала.

— Прости, Оленька, — любимый застегнул рубашку и подошёл ко мне, присев на кровать. — Обещаю, вечером вернусь. Не скучай без меня. Хорошо?

Его рука нежно скользнула по моей шее, губы ласково коснулись уст, будоража во мне воспоминания о прошедшей ночи. По телу растекалась нега, которая ещё осталась после близости с любимым. Как же хорошо рядом с ним, мы будто две половинки одного целого, и расставаться совсем не хочется.

— Долго мне ещё прохлаждаться в доме барона Штейнгеля? — вздохнула я, понимая, что Петр не отступится, он снова отправляется в Петербург. — Когда мы поедем в Москву?

— Скоро, обещаю, — уверенно ответил он. — Мне пора, прости. Дела не ждут, пока доеду, уже рассветёт.

— Буду ждать тебя, — и я сама потянулась к нему, наслаждаясь нашим поцелуем.

Любимый всё же отпустил мои губы, оделся и поспешил во двор, где его уже ждал конь, снаряжённый в дорогу.

Стоило только Петру выйти и закрыть дверь, как тревога снова начала разъедать моё сердце. Уже десятый день мы живём в особняке барона, а точнее встречаемся вечером и расстаёмся на рассвете. Все эти дни Пётр мотался в город, с его слов, улаживая свои дела.

Вчера он сообщил, что Ольга идёт на поправку. Она заболела в тот же вечер, как вернулась домой, и сейчас находится там, пока нездорова. Голос её охрип и не скоро восстановится. Таким образом, у окружающих не возникнет вопросов, почему у Алединской изменился голос. Пётр выяснил, что Елена Павловна отправила Ольге письмо, выразив своё сочувствие фрейлине из-за потери памяти, но ждёт её возвращения в Михайловский дворец.

От сердца сразу отлегло. Значит, Ольга останется фрейлиной Её Высочества, как и должно быть. Надеюсь, поручик Демидов не сильно расстроится, узнав, что девушка лишилась чудесного голоса. А вот за Михаила Павловича и его реакцию на перемены в Ольге я волновалась. Хотя ему сейчас не до неё. Тут политический заговор назревает под самым носом — точно не до любви.

Весь день я опять провела в одиночестве — слонялась по дому, гуляла в саду, немного поиграла на рояле, но настроения совсем не было, и я быстро оставила это дело. Устроилась на полдня в библиотеке и до самого ужина читала роман о пиратах. Горничная позвала меня к столу, когда за окном совсем стемнело.

Я поковырялась вилкой в еде, аппетит пропал. Пётр должен был вернуться к ужину, но до сих пор не приехал. Нехорошие предчувствия сжимали сердце словно железные тиски. Так толком не поев, я отправилась в спальню, где горничная приготовила для меня лохань с горячей водой.

Полчаса я просидела в воде, но не смогла расслабиться и успокоиться. Вдруг я заметила, что грудь моя стала болезненной и набухла, как бывает перед менструацией, только вот сегодня тринадцатое декабря, и у меня задержка уже шестой день. Сердце волнительно забилось в груди. Неужели я беременна? Где же Пётр?

— Глаша! — позвала я горничную, которая ждала меня за дверью. — Помоги, пожалуйста.

Женщина вошла и поднесла мне полотенце и халат.

— Пётр Григорьевич ещё не вернулся? — с надеждой спросила я, вытираясь.

— Нет, барышня, — помотала она головой. — Да и вряд ли вернётся. Поздно уже, ложитесь спать.

Горничная помогла мне подготовиться ко сну. Я в последний раз выглянула в окно, но в темноте ничего не увидела. Небо затянуло низкими тучами: ни звёздочки, ни луны, ни Петра.

Перед сном я долго думала о том, что скажу любимому, когда он вернётся. Обрадуется ли, узнав, что, возможно, у нас будет малыш. Жаль, что УЗИ не скоро ещё изобретут. Пока не почувствую первые шевеления ребёночка, не поверю, что беременна. С этой мыслью я уснула, расстроенная тем, что засыпаю одна, а не в объятиях любимого. И мне приснился жуткий сон, я словно оказалась в историческом фильме.

Я стояла на Сенатской площади, полной народу: солдаты, выстроившиеся в ровные ряды, люди, пришедшие поглазеть на происходящее, шум, гам. Вдруг громкий баритон прокатился в самой гуще, там, где стояли солдаты.

— Смирно! — мужчина в генеральском мундире верхом на коне вытащил шпагу и взметнул руку вверх. — Солдаты! Скажите, кто из вас был со мной под Кульмом, Люценом, Бауценом? Кто из вас был со мною, говорите?! (*)

Тишина на площади была ответом генералу. Но он продолжил свою пламенную речь, обращаясь с мятежникам, называя их мерзавцами и разбойниками. В какой-то момент солдаты дрогнули, вытянулись в струнку, заглядывая ему в глаза, и готовые пойти за генералом куда угодно.

Вдруг раздался выстрел, оглушая меня. Мужчина на коне обмяк и свалился наземь. У меня чуть сердце не разорвалось, когда я поняла, что стрелок находится прямо за моей спиной. Обернулась, и крик ужаса застыл в горле. Пётр держал в вытянутой руке пистолет. Он убил генерала!

Взор заволокло туманом, а когда он рассеялся, я увидела деревянный помост с виселицей, на котором стояли пять мужчин в рубашках, с кандалами на руках. Палач зачитывал имена приговорённых, но я и так узнала среди них Рылеева и моего…

— Пётр! — ахнула я, кусая губы до крови… — Нет!

Проснулась вся в поту, дрожь сотрясала тело. Мне приснился вещий сон. Вот оно — действие метки запечатлённости! Словно спала пелена, укрывающая память, и я вспомнила всё, что проходила на уроках истории. Пётр Каховский убьёт генерала Милорадовича, который попытается увести солдат с Сенатской площади. Это убийство станет точкой невозврата, и восстание перейдёт в кровавую фазу.

Я подскочила с кровати и кинулась к окну. Небо уже светлело на востоке. Четырнадцатое декабря — день попытки государственного переворота, который закончится кровавым побоищем. И этот день пришёл! Я выскочила в коридор.

— Глаша! Вели карету запрягать! Я еду в Петербург! — крикнула я, зная точно, что горничная где-то рядом ждёт моего пробуждения.

— Хорошо, барышня! — донёсся голос снизу.

Я бросилась обратно в комнату и начала одеваться. Успеть бы только! Как собиралась, не помню, все мысли были о Петре. Его нужно срочно остановить, пока он не сотворил непоправимое!

Очнулась я уже в карете, которая тряслась по заснеженной дороге. Кажется, я наорала на кучера, велев ему ехать быстрее. Посмотрела через окно на небо — совсем рассвело. Войска, наверное, уже вышли на площадь.

— Только бы успеть, — шептала я, сжимая ладони у груди.

И когда впереди замаячил город, у меня появилась надежда — не зря ведь Высшие силы направили меня сюда. Возможно, как раз не для того, чтобы помочь декабристам, а, наоборот, помешать им устроить бойню.

На подъезде к Сенатской я поняла, что восстание началось. Карета не смогла проехать через толпы народа, мне пришлось выйти и пробираться к площади, где стоял памятник Петру Первому. Миновав строящийся Исаакиевский собор, я увидела того самого генерала на коне. Он держал шпагу, выставив её вперёд. Его громкий голос даже я услышала. Милорадович! Ещё живой! Я успела! Значит, Пётр где-то рядом с ним. И я начала пробираться сквозь толпу зевак в нужную сторону.