"Фантастика 2025-159". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Небоходов Алексей - Страница 129

Через неделю после квеста Михаил получил приглашение от Игоря Семёновича Смирнова – партийного функционера, человека с редкой способностью сочетать партийную верность и тягу к запретным удовольствиям.

Дом Смирнова стоял на тихой улице, где окна никогда не сияли ярким светом, а автомобили появлялись лишь поздними вечерами, гасили фары ещё на подъезде. Дверь отворила сухощавая домработница в сером переднике с кружевной отделкой и, молча кивнув, провела Михаила через просторную прихожую, пахнущую пыльными розами и свежим паркетным лаком.

Смирнов ждал в кабинете, полулёжа в кресле с бокалом коньяка и выражением человека, которому скучно даже наедине с собой. Увидев Михаила, он оторвался от виниловой пластинки, лениво крутя её пальцем, и усмехнулся:

– Михаил Борисович, наконец-то. Я уж думал, вы выдерживаете паузу – в лучших традициях психологического театра.

Михаил сел в кресло напротив, бегло оглядывая полки, заставленные хрусталём и винилом: Колтрейн, Дэвис, даже «Битлз» в советской обложке. Смирнов жестом указал на бутылку:

– Коньяку?

– Любите джаз, Игорь Семёнович? – Михаил улыбнулся, признавая банальность вопроса.

– Люблю провокации. Джаз в этой стране – то же самое, что ваша недавняя революционная игра, – усмехнулся Смирнов, пододвигая бокал Михаилу. – Ваш эротический квест с белыми и красными обсуждает вся фрондирующая Москва. В кулуарах это уже окрестили «лучшим вкладом в историческое просвещение масс».

Михаил едва не поперхнулся, но быстро пришёл в себя:

– Делаем, что можем. Партия сказала – надо, комсомол ответил…

– Будет! – закончил Смирнов, и оба рассмеялись. – Но серьёзно: ваш подход мне импонирует. Абсурд, сатира, эротика, советские идеалы. А что скажете о Чехове?

– Чехов? – Михаил удивлённо приподнял бровь, пытаясь мысленно увязать себя с русской классикой. – Скорее, уважаю за глубину…

– Вот оно! – Смирнов торжествующе поднял палец. – Глубина и бесстыдство. Я хочу, чтобы вы поставили что-то невозможное, на грани абсурда и высокого искусства.

– Игорь Семёнович, у нас и так всё на грани. Куда уж дальше?

– Не притворяйтесь. – Смирнов заговорщицки подался вперёд. – Мне нужна постановка, о которой будут шептать даже в подполье. Нечто невероятное и дерзкое. Например… «Чайка».

Наступила нелепо долгая пауза. Михаил представлял себе озабоченных героев Чехова, страстно переплетающихся прямо на сцене.

– «Чайка» в виде эротического мюзикла? – уточнил он осторожно, стараясь сдержать улыбку.

– Именно, – спокойно подтвердил Смирнов. – Чайка, от которой все вздрогнут.

Михаил ощутил прилив адреналина. Это было ровно то, чего он хотел: абсолютная, беспощадная провокация. Он внимательно посмотрел на Смирнова, пытаясь понять, шутит ли тот, и наконец решился:

– Мне это нравится, Игорь Семёнович. Но для такого шоу одного желания недостаточно.

– Всё решаемо, – удовлетворённо кивнул Смирнов, снова откидываясь в кресле. – Люди, помещение, каналы связи обеспечу. Главное – безупречная секретность. Иначе из пьесы Чехова получится допрос в кабинете КГБ, а я предпочитаю театр.

– Тогда я в деле, – Михаил поднял бокал, едва ухмыльнувшись при упоминании госбезопасности. – За Чехова и нашу общую любовь к провокациям.

Они чокнулись, и бывший олигарх почувствовал, как в нём снова оживает забытая страсть к риску. «Чайка» уже превращалась в его голове в нечто дерзкое и донельзя абсурдное – настоящее подпольное искусство, о котором заговорит вся страна, если их не арестуют раньше.

Дома Михаил не мог найти себе места: новая идея пульсировала в нём, словно он был алхимиком, открывающим философский камень. На кухонном столе он расстелил лист бумаги и начал лихорадочно набрасывать сцены:

«Аркадина почти голая, в шали до талии. Тригорин – в пиджаке без пуговиц на голое тело. Не откровенный секс, а эротическая пантомима – каждый жест – вызов советской скромности. Константин бежит за Ниной, едва прикрытой прозрачным пионерским галстуком. Музыка – смесь народной песни и джаза…»

Он замер, осознав, что нашёл то самое «невозможное», чего хотел Смирнов. Невозможное настолько, что даже в мыслях казалось перегибом и чистым безумием. И именно поэтому он улыбался.

Звонок телефона заставил Михаила вздрогнуть.

– Да, слушаю, – ответил он с подчёркнутым спокойствием.

На другом конце линии послышался ленивый голос Смирнова с нарочитой иронией:

– Надеюсь, Михаил Борисович, вы не передумали? Это ведь не «Евгений Онегин», которого можно переписывать вечно. Если взялись, придётся довести до конца.

Конотопов усмехнулся, уловив в словах не столько угрозу, сколько причудливое ободрение.

– Игорь Семёнович, теперь даже комсомол не остановит. В голове уже вырисовывается нечто такое, за что либо расстреляют, либо вручат госпремию. Возможно, и то и другое сразу.

Смирнов хмыкнул, и в трубке звякнул лёд в стакане:

– Я за второе, Михаил. Но напоминаю про конспирацию: первое правило нашего театрального кружка – никогда не упоминать наш театральный кружок. Запомнили?

– Запомнил. – Михаил закурил и расслабился, понимая, что разговор заканчивается.

– Завтра утром свяжется мой человек – Николай Ильич. Поможет с помещением. Возьмите запас нервов и здравого смысла. Хотя второе не обязательно.

Смирнов повесил трубку, а Михаил ещё долго смотрел на телефон, ощущая разгорающееся внутри нетерпение.

Утром он отправился к костюмеру – взбалмошной женщине средних лет, которую все называли просто Лиля. Её мастерская пахла клеем, духами и странной смесью кофе и табака.

– Михаил Борисович! – Лиля театрально вскинула руки, будто встречала блудного сына. – Даже не знаю, поздравить или заранее выразить соболезнования. Чехов с эротикой! Это или гениально, или вы окончательно съехали.

Михаил отмахнулся и сунул ей наброски:

– Лиля, мы творим историю. Советская символика, но без лишнего патриотизма. Галстуки пионеров вместо белья, пиджаки без пуговиц для… открытости намерений. Шапки-ушанки с блёстками, чтобы никто не перепутал спектакль с партсъездом.

Лиля усмехнулась, прищурившись на эскиз:

– Михаил Борисович, это одновременно безвкусно и прекрасно. Шапки с блёстками – вершина моей карьеры и падения нравов. Согласна. Но если арестуют, скажу, что вы заставили под угрозой расстрела.

Михаил рассмеялся:

– Пишите донос на Чехова, это его идея.

Они начали обсуждать детали, и с каждым эскизом Михаил всё отчётливее видел своих героев – безумных, соблазнительных и совершенно невозможных.

– Послушайте, Михаил, – прервала Лиля. – Кто это наденет? Нельзя просто объявить на улице кастинг на порнографическую «Чайку».

Михаил пожал плечами:

– Кто говорит про улицу? Люди уже ждут, просто не знают ещё об этом. Главное – чтобы на всех хватило отсутствующих пуговиц.

Лиля многозначительно кивнула:

– Хорошо. Костюмы будут такими, что даже покойный Антон Павлович придёт посмотреть. Полная бесстыдность во имя искусства.

Выходя от Лили, Михаил понял, что жизнь его необратимо изменилась. Все его прошлые нелепые идеи и рискованные затеи вдруг стали звеньями одной цепи, ведущей к абсурдному спектаклю. Он знал, что создаст нечто, от чего у зрителей отвиснут челюсти, а возможно, и не только челюсти. Секс на сцене станет языком, переворачивающим сознание советской публики, открывая ей мир смешной, пугающий и бесконечно притягательный.

Последующие дни стали чередой бесконечных встреч, горячих споров и ночных звонков, звучавших словно явки в шпионском детективе. Михаил ощущал себя главным заговорщиком, вокруг которого вращалась безумная вселенная, собранная из художников, музыкантов, режиссёров и порнозвёзд, готовых рискнуть ради свободы самовыражения.

Ранним вечером, когда сумерки едва коснулись Москвы, а фонари мигали с неуверенностью, Михаил собрал всех в посольстве Муамбы. Это место выбрали не только из-за дипломатического иммунитета, но и за его атмосферу – антисоветскую, ироничную и свободную.