День, когда пропали ангелы - Смакер Шон - Страница 2

Но в одном я уверен твердо: после всего, что случилось тем летом, жизнь стала казаться хрупкой, точно яйцо, которое катится к краю стола. Словно все, кого я знал, могли в любой момент умереть. Но теперь я состарился, друзья скончались или разъехались, и моя собственная жизнь представляется мне нерушимой, будто никогда не закончится.

Это напоминает о том, что в самом конце сказал мистер Теннин своим пронзительным голосом.

– Сэмюэл, – прошептал он, – всегда помни об этом.

Я наклонился ближе. На дальнем берегу реки ревело пламя.

– Смерть, – сказал он, запнувшись, и продолжил: – Это дар.

Я смотрю на некролог, что лежит на углу стола, – я вырезал его вчера из газеты. Такая небольшая заметка, призванная рассказать историю чьей-то жизни. Я поднимаю клочок бумаги – легкий, почти прозрачный, – и на миг жизнь снова кажется хрупкой и временной.

Смерть – это дар? Если бы кто-то заявил мне подобное на похоронах матери, я бы на него накричал. Однако я живу на этой земле много лет, многое повидал, и наконец пришел к выводу, что мистер Теннин был прав.

Смерть, как и жизнь, – есть дар.

Таким я запомнил то лето.

2

Мне было двенадцать. Я сидел на корточках на левой стороне поля и выбирал наугад травинки, ни на что не обращая внимания, поэтому не заметил, как на западе сгущаются тучи. Отец каждый год записывал меня на бейсбол, хотя я не очень интересовался игрой, поскольку та представлялась мне бессмысленной тратой времени – просто торчишь на поле и ждешь. Однако в тот день я был счастлив, потому что сезон почти закончился.

Я уставился на небольшой муравейник и ткнул в него палочкой, посеяв среди обитателей панику. Муравьи засуетились, пытаясь восстановить повреждения, что я нанес всего за одно мгновение.

Послышался отдаленный раскат грома. То лето всем запомнилось грозами. Едва ли не каждую неделю непроглядные тучи с грохотом спускались с западного горного хребта и заливали долину. Поля за городом зеленели от дождей, полноводные ручьи несли грязную воду и выходили из берегов.

Поэтому на далекую грозу я даже внимания не обратил. Я бросил взгляд на парковку и не увидел маминой машины, что было весьма необычно: мама почти всегда приезжала за мной задолго до окончания тренировки.

Как правило, мама парковалась со стороны третьей базы и устраивалась на капоте, поставив ноги на бампер. Я махал ей, и она читала книгу, пока не заканчивались занятия. Раньше мама никогда не заставляла себя ждать.

Со стороны основной базы донесся громкий звук, и я посмотрел на отбивающего примерно в ста пятидесяти футах от меня. Это был Стоуни ДеВитт, самый здоровый парень в команде. Он выполнил великолепный бросок, и мяч как раз пролетал надо мной. Я оставил муравьев исправлять повреждения и побежал назад, назад, назад!.. Остальные яростными криками меня поторапливали.

Каждый раз, взяв в руки биту, Стоуни доставал нас хоум-ранами[2], поэтому, когда удавалось ему помешать, мы ревели от восторга.

Мяч описал полукруг над моей головой, отскочил от земли и покатился к невысокому ограждению в дальней части поля. За забором лежал городок Дин штата Пенсильвания – по сути, не более чем перекресток двух дорог.

Я потянулся за мячом, и в тот миг, когда коснулся его – клянусь, в тот самый миг, – ударила молния. Полыхнуло так близко, что гром раздался почти сразу. Я испугался и уронил мяч. Бывают такие грозы, когда кажется, что безопасного места не существует, и молния может угодить куда угодно, а мишень нарисована у тебя на спине. И стрела непременно поразит цель – это лишь вопрос времени.

У меня перехватило дыхание, и я ринулся за мячом. Кишки в животе мотались во все стороны. Я поискал глазами укрытие, но, повернувшись, увидел, что бейсбольная площадка опустела. Гроза разогнала ребят по родительским машинам.

Даже мистер Пелле, бейсбольный тренер, который до того мирно покуривал трубку с восхитительно ароматным вишневым табаком, бежал к стоянке, одной рукой держа над головой подставку для мяча, а другой волоча большой красный мешок со снаряжением. Заметив меня, он остановился, бросил свою ношу, приложил ладони ко рту и крикнул:

– Беги в магазин! – Он махнул мне рукой. – Быстрее внутрь!

Я снова бросил взгляд на стоянку, но мамы все еще не было. Поэтому я развернулся, помчался к забору из проволочной сетки, перелез через него и рванул к окраине городка – до нее оставалось всего несколько сот ярдов.

Упали первые тяжелые капли, пока еще редкие, и слышно было, как каждая ударяется о землю. Те, что попадали на мою бейсболку или руки, казались намного крупнее обычного и смахивали на водяные шарики, которые, приземлившись, взрывались фонтанчиками.

Я бежал к антикварному магазину мистера Пелле, что стоял прямо на перекрестке. Когда ударила следующая молния, я уже добрался до стоянки. На сей раз не только прокатился оглушительный грохот – я ощутил, как шипит воздух и наружу распространяется электрический импульс. Атмосфера встрепенулась, точно гадюка, в клетку которой упала мышка.

Дождь шел сплошной пеленой, казалось, я пытаюсь дышать водой. Ливень уничтожил кислород, тот просто исчез. Капли падали беспрерывно. Все вокруг, и я в том числе, промокло за считаные секунды. С козырька бейсболки стекала вода, рубашка, внезапно потяжелевшая, прилипла к телу, словно вторая кожа.

Сбоку от магазина «Древности Пелле» располагалась «Пицца дядюшки Сола», и сквозь дождь пробивался восхитительный аромат сыра и пепперони. Под небольшим водопадом, струившимся из желобов, я пробежал через маленький проулок между пиццерией и антикварным, толкнул тяжелую створку и скрылся в подсобке магазина. Стальная дверь захлопнулась за мной, и после светло-серых дневных красок, после шума дождя и раскатов грома я очутился в тихом сумраке, пропахшем старым кедром, пылью и краской. Я постоял у выхода, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте.

Снаружи царила июльская жара, и вода, что лилась с неба, казалась почти теплой, но в подсобке антикварного магазина, оборудованного кондиционерами, меня мгновенно окутал холод. Я обхватил себя руками, обнимая бейсбольную перчатку, словно та могла хоть чуть-чуть согреть.

Издалека доносился шум барабанившего по крыше дождя, а я бродил по залу магазина среди неровных рядов мебели и гадал, почему опоздала мама, где она запропастилась и кто отвезет меня домой. Я прошел мимо кресел с высокими спинками, разместившимися на столе из амбарной двери, под которым лежали старые оконные рамы без стекол. Были в магазине и письменные столы, и приставные столики, и здоровенные комоды. Платяные шкафы зловещего вида словно подначивали набраться смелости и распахнуть их створки. На всех поверхностях стояли лампы – высокие, тонкие, короткие, солидные, с абажурами и без, с маленькими белыми лампочками, торчавшими вверх, похожими на хрустальные шары, и с зияющими патронами.

Очутившись перед старым зеркалом в черной затейливой раме, я уставился на свое отражение в облезлой поверхности. Я был худощавым ребенком, а промокший насквозь выглядел совсем тощим. И не таким взрослым, каким хотел казаться. Карие глаза были все еще глазами подростка. Почти все детство мне хотелось стать выше, сильнее, старше.

Из подсобки донеслись голоса. Комнатка располагалась между большим складом и торговым залом. Мистер Пелле там красил, ремонтировал и подготавливал мебель, прежде чем вынести ее в зал магазина со стеклянными витринами, выходившими на шоссе 126. Обычно посторонние в то помещение не заходили, только мистер Пелле или члены его семьи.

Я подкрался к двери. В ушах отдавался стук сердца, и даже дыхание казалось слишком громким. Промокшие насквозь кроссовки хлюпали при каждом шаге. Когда я подошел к распашной двери, створка уже сдвинулась на несколько дюймов[3]. Снаружи Дин в очередной раз содрогнулся от удара молнии. Звук дождя превратился в непрестанный гул, но голоса звучали достаточно громко. Я заглянул в щелку.