Черный воздух. Лучшие рассказы - Робинсон Ким Стэнли - Страница 47

• Обозначим [квадратными скобками] причины.

• Обозначим {фигурными скобками}…

Но будет ли то же истинным и для другого языка, для языка сердца?

Назавтра, ближе к вечеру, я играл в бипбол со своей командой. Жаркое солнце на щеках и предплечьях, весенние ароматы цветочной пыльцы и влажной травы… Вышедший к бите передо мной, Рамон заработал шесть ранов (бипбол – это смешение крикета и софтбола, играют в софтбольной экипировке [ «Вот доказательство тому, что в крикет может играть и слепой», – сказала мне как-то раз одна англофобка {сама она была ирландкой}]), а я, сменив его в роли бэтсмена, кое-как выцарапал два, после чего выбил мяч в аут. Слишком сильно ударил. Решил, что аутфилд, внешняя часть поля, мне нравится больше. Мяч вдалеке, взлетает по короткой дуге, взмах битой, следующей вверх, вверх, навстречу мячу, летящему прямо ко мне… но вот мяч слегка меняет курс… прилив страха, рука в перчатке поднята к лицу, тянется за летящим мимо мячом, хватает его (отчетливый оклик Рамона: «Здесь! Здесь!»), запускает вдаль, изо всех сил, а затем мяч (порой я слышу его полет) стрелой уносится прочь и – шлеп! – с лету ложится в перчатку Рамона. Просто восторг! Что в жизни может быть лучше внешней зоны?

А в следующем иннинге я еще разок ударил изо всех сил. Тоже здорово. Ощущение увесистой биты, струящееся от ладоней к плечам и далее, к самому сердцу…

По пути домой я все размышлял о слепом детективе Максе Каррадосе и о зрячем морском капитане Горацио Хорнблоуэре. И о Томасе Горе, слепом сенаторе из Оклахомы. Сенатором он мечтал стать с детства. Читал «Отчеты Конгресса», вступил в дискуссионный клуб, посвятил мечте всю свою жизнь – и стал сенатором. Подобного рода мечты мне знакомы не хуже, чем подростковые грезы о мщении: я ведь все детство и юность мечтал стать математиком. Мечтал… и вот, пожалуйста. Значит, человеку такое по силам. Вообразить, будто занимаешься чем-либо, и вправду этим заняться.

Но это означает, что мечтать, по определению, следует о чем-либо возможном. Между тем человек далеко не всегда может точно сказать, о возможном мечтает или о невозможном, пока не попробует. И даже если он вообразил себе нечто возможное, непременного успеха в воплощении замыслов это вовсе не гарантирует.

Команда, с которой мы играли, называлась «Шутки с Хелен Келлер»[42] (да, среди анекдотов о ней есть и вполне достойные [родом они {разумеется} из Австралии], но в эти материи я вдаваться не стану). Прискорбно, что такая умная женщина получила столь скверное образование, но виновата в этом не столько Салливан[43], сколько сама эпоха, галлонами лившая ей в уши всю эту сентиментальную викторианскую патоку: «Рыбацкие деревушки Корнуолла, окруженные множеством лодок, идущих к причалам или плывущих по гавани, весьма живописны, если смотреть на них с берега или с гребней холмов. Когда в небеса воспаряет луна, огромная, безмятежная, оставляющая на водной глади длинный сияющий след, словно плуг пахаря, бороздящий поле из серебра, я в силах лишь вздыхать от восторга»… да ну, Хелен, брось. Вот это и есть жизнь в мире текста.

Но разве сам я не провожу большую часть жизни (а то и всю жизнь) в текстах, настолько же нереальных для меня, как лунный свет на воде – для Хелен Келлер? Все эти n-мерные многообразия… полагаю, основой для их постижения мне послужила живая реальность гаптического пространства, однако от моего реального жизненного опыта все это весьма, весьма далеко. То же самое и с положением, в коем я оказался неожиданно для себя самого, с Мэри и Джереми, разыгрывающими передо мной некую непонятную мне драму… и с моими планами в ней разобраться. Вербализм… словеса против реальности…

Поглаживая перчатку, я снова и снова переживал ощущение удара битой по мячу и размышлял, размышлял над своим замыслом.

Когда Джереми снова привел Мэри Унзер ко мне в кабинет, я обменялся с ними всего парой слов, усадил гостью за кофейный столик с бумагой и карандашами, припасенными для посетителей, а на рабочем столе разложил собственные принадлежности: субатомные частицы на целых каскадах проволочных «траекторий», расходящихся в стороны, точно струйки воды из душа, соломку палочек Тейлора для моделирования, многогранные блоки всевозможного вида. Приготовил я также рельефные распечатки ее чертежей и модели, при помощи коих пытался в них разобраться, и начал задавать крайне простые вопросы.

– Что означает эта линия? А вот эта проходит впереди или позади? Здесь – R или R-штрих? А это я правильно понял?

И она отвечала гулким смешком или тараторила:

– Нет, нет, нет, нет (здесь путаницы в порядке слов не возникало), – и принималась лихорадочно чертить.

По завершении чертежей я скармливал их ксероксу, вынимал из лотка ребристые, пупырчатые рельефные копии и под ее руководством исследовал их на ощупь. Но даже такой подход дела не облегчил, и наконец гостья, раздраженно взвизгнув, защелкала соломкой для моделирования, соединяя палочки в треугольники, параллели и т. д. Так пошло легче, но вскоре Мэри и здесь достигла предела.

– Нужно продолжить дальше, – пояснила она. – За пределы… э-э…

– Прекрасно. Пишите, что вам угодно.

Гостья начала писать и читать мне записи вслух, а кое-что я скармливал ксероксу с пометкой «Перевод в систему Брайля». Так мы и продвигались вперед, и все это время Джереми глядел нам через плечо.

В конце концов мы, проследив путь субатомных частиц до уровня микроизмерений, где они, по всей видимости, и совершают «скачки», вплотную приблизились к моей работе. Тут я предлагал n-мерное топологическое многообразие, где 1<n<∞ – то есть число измерений в описываемом континууме варьируется от одного до произвольного конечного числа, от кривой до чего-то, если угодно, наподобие n-мерного швейцарского сыра, в зависимости от объемов энергии, обнаруживающейся в данной области в любой из четырех ее «форм» – электромагнитного, гравитационного, или же сильных и слабых ядерных взаимодействий. Геометрия данного паттерна многообразия (столь близкая к опыту, полученному в гаптическом пространстве), как я уже говорил, весьма заинтересовала физиков из ЦЕРН и СЛАК… однако, на мой взгляд, необъясненных данных оставляла еще немало, а главное, этой работы я не публиковал.

И вот сейчас я «беседовал» с девушкой, в обычном разговоре не способной правильно выстроить фразу, но в данной реальности изъясняющейся предельно ясно… и, мало этого, ведущей речь (или расспрашивающей?) о тонкостях моей приватной работы.

Той самой, о которой меня не раз с таким любопытством расспрашивал Джереми.

Подумав об этом, я перевел дух и устало откинулся на спинку дивана. За разговором прошло два, а то и три часа. Пальцы Мэри ободряюще сжали мою ладонь, но что это могло значить, для меня осталось загадкой.

– Признаться, я порядком устал.

– А мне гораздо легче, – сказала она. – Говорить проще… таким образом говорить куда проще.

– А-а, – протянул я и потянулся к модели, изображающей попадание позитрона в «стабильный» мюон, проволочному дереву, ствол коего внезапно взрывается, превращаясь во множество скручивающихся ветвей. То же самое наблюдалось сейчас и в моей жизни: один набор событий и целая россыпь возможных объяснений… однако основная масса частиц летела примерно в одном, общем для всех направлении (таковы уж законы гаптического пространства).

Выпустив мою руку, Мэри набросала на листе бумаги еще один, последний чертеж, отксерила его и помогла мне ощупать рельефную копию.

Опять теорема Дезарга…

И тут Мэри сказала:

– Мистер Блэзингейм, будьте добры, принесите воды.

Джереми направился в коридор, к автомату с питьевой водой, а Мэри поспешно стиснула двумя пальцами мой указательный (подушечки сплющились от несоразмерного нажима так, что палец ощутимо заныл), дважды нажала сильнее и ткнула моим пальцем в собственное бедро, а затем – в чертеж, обводя им один из треугольников. Еще пара нажатий, тычок в мое бедро, направляемый гостьей кончик пальца обводит второй треугольник, скользит в сторону, вдоль линии, образуемой проекцией треугольников, – раз, и другой, и третий… Что она этим хочет сказать?