Черный воздух. Лучшие рассказы - Робинсон Ким Стэнли - Страница 132

Написав «Лаки Страйк», я невольно начал задумываться об альтернативной истории послевоенного времени, описанной в его конце. Вернувшись после швейцарских приключений в Вашингтон, округ Колумбия, готовясь к работе над марсианскими книгами, я принялся за чтение всех новинок, касавшихся теории хаоса, плюс кое-чего об историографии, и мне показалось, что историю человечества вполне можно счесть своего рода хаотической системой. В результате на свет появился этот рассказ. Форма его может казаться странной, однако свое дело она сделала, желаемый результат принесла, а «форма определяется функцией» – правило, на мой взгляд, превосходное.

«Крученый мяч» я написал в 1998-м, но его замысел родился еще во время двух лет жизни в Цюрихе (1986–1987), где я играл в бейсбольной команде «Цюрих 85». Товарищи по команде были ребятами замечательными: благодаря им мы чувствовали себя в Швейцарии почти как дома.

Кроме этого, Артур Стернбах появляется в одном из моих «горных» рассказов 1983 года под названием «Зеленый Марс».

В 1985-м, когда мы жили в Вашингтоне, а Лиза проходила летнюю стажировку в Агентстве охраны окружающей среды, я был поражен грозами, бушевавшими чуть ли не ежедневно, грозами много сильнее тех, что мне когда-либо доводилось видеть в Калифорнии.

Перед самым переездом в Вашингтон я решил, что повествование от первого лица, с точки зрения слепого, может стать неплохим литературным приемом. Наш друг из Дейвиса, Уорд Ньюмейер, свел меня со своим другом, Джимом Гэммоном, многое рассказавшим о жизни и чувствах незрячего во время прогулок по кампусу Калифорнийского университета в Беркли. О музыке, которую слушает Карлос, мне рассказал Картер Шольц.

Впервые «Геометр» вышел в свет отдельной тонкой брошюрой, а Гарднер Дозуа, редактируя его для публикации в «Азимове», намного улучшил текст. В то время я экспериментировал с бинарными парами значимых слов в начале и конце рассказа: отсюда «война» из первой фразы «Лаки Страйк» и «мир» из последней, а «Память белизны» начинается с «сейчас» а завершается на «вовек». Нечто подобное я пытался проделать и с этим рассказом, однако Гарднер указал мне на то, что, устраивая этот трюк, я упустил из виду куда лучшую финальную строку, расположенную всего-то парой абзацев выше. Концовку мы изменили, отчего рассказ (спасибо, Гарднер!) стал значительно лучше, а баловство с первыми и последними словами я на том прекратил.

Этот рассказ я написал осенью 1985-го, пока мы с Лизой долгим окольным путем добирались из Вашингтона в Швейцарию. Первая половина была написана в ночном поезде, по дороге из Бангкока на Самуй, а вторая – в ночном поезде из Каира в Луксор.

Осенью 1985-го мы с Лизой, собираясь в Швейцарию, избрали изрядно длинный маршрут, побывали в Таиланде, в Непале, в Египте и в Греции. Жемчужиной путешествия оказался непальский поход от селения Джири, где заканчиваются дороги, до базового лагеря у подножия Эвереста и обратно. Определенно, то был один из лучших месяцев нашей жизни. Катманду тоже оказался чудесен, и атмосферу его глуповатого, бестолкового дружелюбия я попытался передать в этой повести. В Намче-Базаре мы случайно столкнулись с Джимми и Розалин Картерами и их группой, а уже в номере «Звезды» я подумал: «Это непременно нужно использовать».

Составляя серию альтернативно-исторических антологий, Грег Бенфорд попросил меня внести в нее свой вклад, и я отправил ему вот это, один из пяти включенных в настоящий сборник рассказов, написанных в 1987-м. Наверное, то был мой личный Год Коротких Рассказов.

А этот рассказ появился на свет благодаря просьбе Роберта Сильверберга и Карен Хабер написать что-нибудь для антологии «Вселенная». В то время мы с Лизой, изучая немецкий, много смеялись, заглядывая в желтый немецко-английский словарь и обнаруживая, что проку от него – кот наплакал. Некоторые определения многозначных слов, встречающиеся в тексте, взяты прямо оттуда, а остальные вдохновлены им.

Будучи в Цюрихе, я впервые прочел «Улисса» Джойса, а во время пробежек поднимался на холм возле нашего дома, к памятнику на его могиле (подробнее об этом рассказано в авторском предисловии к сборнику «Планета на столе»). Думаю, толика стиля и характера главного героя «Улисса», Леопольда Блума, просочилась в моего переводчика.

Еще рассказ, написанный в 1987-м. Незадолго до этого я совершил несколько походов по ледникам, послужившим источником множества новых незабываемых впечатлений. Опыт походов на ледники смешивается с воспоминаниями о годе, прожитом в Бостоне (1974–1975), и о том, как мы с Лизой, уже в Дейвисе, присматривали за кошкой по имени Стелла. Кроме того, дело не обошлось без впечатлений от журнала «Китайская литература», где публикуются рассказы современных китайских писателей, нередко – прекрасные образчики социалистического реализма. Ария Гилберта и Салливана, которую поет мама главного героя – «Печален удел (той, чья любовь слишком крепка)», на самом деле взята из комической оперы «Корабль Ее Величества “Пинафор”[109]», однако Линда Ронстадт включила ее в свою постановку «Пензанских пиратов», что и ввело меня в заблуждение относительно ее источника. Исправлять ошибки я здесь не стал, так как хотел оставить «Пиратов» любимой музыкой всей семьи; считайте, что герои тоже слушают их в постановке Ронстадт.

Работая над рассказом, я снова и снова слушал альбом Пола Уинтера «Певец Солнца»[110], на мой взгляд, прекрасный саундтрек к тексту. До сих пор, вспоминая его, словно гляжу из окна напротив письменного стола в нашей квартирке: статные липы, величавые древние здания, крыши Цюриха тянутся вдаль… да, для меня все это в тексте есть тоже.

Если не ошибаюсь, замысел этого рассказа родился после того, как мне на глаза, в таблице Менделеева, лежавшей на кухонном столе у друзей (мы в те времена вращались в кругах химиков), попался элемент под названием «прометий». Прежде я даже не подозревал о его существовании, и название меня здорово рассмешило.

Вдобавок, рассказы одного из моих южноафриканских студентов, Табо Моэти, учившегося в Калифорнийском университете в Сан-Диего и познакомившего меня с пьесами Атола Фугарда, и мои путешествия по Азии, и жизнь в Вашингтоне – все это заставило меня взглянуть на многие вещи по-новому. Этот рассказ примыкает к «За бортом жизни в году 2000-м (Down and Out in the Year 2000)», «Нашему городку» и «Поперечному разрезу (A Transect)», к небольшому циклу рассказов, которые я считаю своим «южноафриканским» циклом. Всеми ими я во многом обязан знакомству с Табо.

Во время работы над этим рассказом Бет Мичем попросила меня написать что-либо для антологии, составляемой ею в память о недавно умершем Терри Карре. «Лунатики», на мой взгляд, прекрасно подходили к случаю, и я посвятил их памяти Терри, а затем вспомнил, что на выступление описанного в тексте джазового трубача нас с Лизой еще в начале восьмидесятых водил именно он – возил по всему Ричмонду, штат Калифорния, прежде чем отыскал ту самую заштатную забегаловку. После этого рассказ показался мне еще лучше подходящим для памятной антологии Бет. «Ох, продырявилось ведерко»…

Да, так оно все и было. Как же любили мы те швейцарские годы…

Уже из Вашингтона я отправил этот рассказ нашему учителю немецкого, Оскару Пфеннигеру, некогда жившему в Японии. В ответном письме он сообщил, что в Японии и в Корее белый – цвет скорби, траура.