Картонные стены - Елизарова Полина - Страница 55

Волшебный, родной Никитин не поленился и отдельным сообщением прислал номер, на который звонили.

Самоварова полезла в чат с Жанкой.

Указанный полковником номер телефона принадлежал Дяде.

Конечно, это еще ни о чем не говорило – у Дяди мог быть кто-то в России, от кого он ждал звонка в определенный, после работы, час. Жанка же болтала, что он из секты «свидетелей Иеговы». Возможно, это имеет какое-то отношение к общине…

Она вспомнила его припадок, последовавший после истерики Тошки, и свои ощущения, которые еще тогда упрямо подсказывали: бегающие глазки и рыжие усишки определенно скрывают что-то, связанное с исчезновением Алины.

На дороге показались две девушки.

Они шли неспешно, не забывая соблазнительно вилять бедрами, и громко, ничуть не стесняясь, что их могут услышать, переговаривались.

Самоварова снова залезла в телефон.

«Не привлекалась. Не нарушала», – коротко ответил полковник на ее запрос о Диляре.

В этом Самоварова не сомневалась.

«На форуме мамочек некая мадам Козлова дала ей положительную характеристику. Могла бы сама не полениться и посмотреть».

Могла бы, да не до этого было…

– Да, блин, так и сказал: цветов и ресторанов не будет, денег тем более. Но куннилингус я готов тебе сделать прямо сейчас! – сказала та из девушек, что была в белом, обтягивавшем ее прекрасные формы спортивном костюме.

– Это на «Тиндере» такие мудаки водятся? И ты в анкете указала «для серьезных отношений»? – удивилась ее подруга в развевающемся коротком черном платье.

– Ага… Не, ты прикинь! Он видит меня пять минут и уже готов полезть прямо туда, только безо всяких расходов. Но он так это выдал, будто роскошный подарок мне делал!

– Вот урод!

Когда девушки поравнялись с лавочкой, одна из них прицелилась взглядом в Самоварову. Она смотрела не столько на нее, сколько на ее одежду, словно прикидывая про себя ее статусность: «Наша? Пф… Не наша!»

Но привыкшей быть вежливой Варваре Сергеевне пришлось оторваться от телефона:

– День добрый.

«И вам», – не выказывая ни малейшего интереса к ее персоне, безразлично кивнули в ответ обе девушки.

Вблизи они оказались существенно старше. Щедро просиликоненные барышни около сорока, обе блондинки. Та, что в черном платье, курила тонкую сигарету, а та, что в белом костюме, недовольно надув неестественно пухлые губы, отмахивала от себя дым.

Удаляясь, девушки вернулись к беседе:

– Ну а твой-то что? – спросила та, что в черном.

– Раз в месяц деньги на карту переводит, звонит раз в неделю, о ребенке, типа, справляется.

– Хорошо хоть из дома не гонит.

– Еще чего?! Я отсюда ни за что не съеду. Скорее у покойника месячные начнутся.

– Ну знаешь… Если его новая мамзель захочет, они и дом у тебя отожмут. Купит тебе с Петькой квартирку где-нибудь за пределами Садового, еще и зарплату урежет.

В ответ на опасения подруги «брошенка» громко возмутилась:

– Это еще как?! Дом на нас двоих оформлен. И плачу за него по квитанциям я, и разрешение на въезд в поселок только я могу заказывать.

– Ну, было бы желание, он хоть и тупой, но все же юрист.

– Слушай, не порть мне настроение!

Проводив парочку взглядом, Варвара Сергеевна решила разыскать то место, где жили в бытовках строители.

49

Мать часто твердила: все женские болячки от мужиков.

Рассуждая на эту тему, она как-то сказала, что секс в мужской жизни состоит на девяносто процентов из фантазий и разговоров, и лишь на десять из сомнительной практики, которая у подавляющего большинства сводится к нескольким примитивным телодвижениям, результатом которых становится их скотское удовлетворение, ну и в лучшем случае – оплодотворение женщины.

«А женщина – это и есть сама жизнь! – Голос матери дрогнул на самой высокой ноте и будто завис над пропастью. – От такого отношения она гаснет и медленно умирает».

Она сидела в кресле перед телевизором, смотрела экранизацию «Анны Карениной» и пила красное дешевое вино из изящного хрустального бокала.

В тот вечер я пришла домой позже обычного – около одиннадцати вечера.

В тот вечер я и сама была нетрезва, но мать, с жаром пустившись в свои рассуждения, навеянные сюжетом фильма, конечно, этого не заметила.

Взрослея, я стала ощущать, как стремительно испарялась ее любовь ко мне. На смену, как мне казалось, пришла лишь снисходительная жалость напополам то ли с завистью, то ли с брезгливостью.

В тот вечер меня лишили девственности – быстро и неумело: несколько скотских телодвижений и запах дешевого пойла.

Я шла домой и отчаянно не понимала – вот ради «этого» моя мать часто не ночует дома или со мной что-то не так?!

Мне захотелось спросить у матери про женскую фригидность – от мужиков ли она зависит или это врожденный порок, но я не стала…

Я больше не могла видеть ее ставшее привычно пластилиновым лицо, слышать подрагивающий, чужой, будто взятый напрокат из другого тела, голос.

Я ушла к себе и, сжавшись в комок, прорыдала всю ночь.

Слышала, как отец, придя с вечерних посиделок у коллег, приоткрыл мою дверь и, удостоверившись, что я дома, пошел к себе в комнату проверять тетради и втихаря потягивать дешевый коньяк из неизящной чайной чашки.

Много лет спустя Андрею удалось меня растормошить.

В нем было столько энергии, что и мне удавалось от нее заряжаться.

Мы тогда оба думали, что наш яркий беспечный праздник будет длиться вечно.

А секс был его составляющей.

И все же там было не про чувственность.

По крайней мере, не про мою.

К мужчинам это слово вообще неприменимо. Натиск, напор, разрядка – им подходят только эти слова.

В. же был до одури неспешен.

Каждый раз он вел себя так, словно это последнее соитие в его жизни – он смаковал процесс от первого, внимательного и задумчивого, как только я появлялась в поле его зрения, взгляда, до последнего, отданного ему моим усталым, но все еще жадным ртом, поцелуя.

Он словно научил меня летать, а потом, хладнокровно прицелившись, отстрелил мне крылья.

Может, звучит кощунственно, но рядом с ним, моим заморозившим душу любовником, я ощущала себя частицей вселенной, а это значит, что я была близка к истокам, близка к Создателю…

Я понимаю, ты можешь оказаться ханжой и рьяной поборницей морали, и тогда ты в полном праве возмутиться, но в моей истории это не изменит ни слова.

Если бы он тогда позвал меня, я бы, не раздумывая, бросила Андрея с его фаном и душевными изрыганиями, с его бесконечными проблемами и скользкими приятелями.

Я стала бы для В. кем угодно – наложницей, секретарем, уборщицей, психологом, сиделкой, поваром, массажисткой.

Я воплотилась бы во все, в чем он мог нуждаться.

Но он не позвал.

50

Михалыч и Колян, с выражением напряженного недоумения на коричнево-красных, неравномерно подгоревших от работы на улице лицах, курили возле бытовки на сложенных досках, заменявших им лавочку.

Возле бытовки, подальше от леса и ближе к солнечной стороне, в землю были воткнуты два колышка с веревками. На них сушились застиранные мужские трусы, парочка дырявых выцветших полотенец и кучка темных, застиранных же донельзя носков.

Через несколько метров от бытовки находилась еще одна, тоже с виду обжитая. В оставшихся двух, тех, что граничили с лесом, окошки были заклеены газетами, а на дверях покоились ржавые замки.

Бытовки, как узнала от Жанки Самоварова, были собственностью хозяев поселка, а временное, без ежедневных проверок и придирок проживание рабочих, могли обеспечить только хорошие отношения домовладельцев с управляющей компанией.

У Алины получалось быть любезной со всеми.

«Неужто все остальные хозяева участков успели отстроиться?» – думала Самоварова, разглядывая чьи-то жалкие, потемневшие от сырости, временные и брошенные дома.