Юношество (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 11

— Александр Николаевич, — наконец, он не выдержал, — я, признаться, все сильнее и сильнее теряюсь в догадках. Скажите, что такой человек, как вы, забыл в этом маленьком городке на краю цивилизованного мира? И главное — зачем вам я? Простой дворянин без кола и двора, который даже на службе не состоит.

— Однако! — ахнул цесаревич.

Такого наглого нарушения этикета он еще не встречал. Толстой же продолжил:

— Ваше императорское высочество, прошу простить мою грубость, но я не привык к столичным ритуалам и просто не знаю, как правильно себя с вами вести. Поэтому и спросил прямо. А то мы уже четверть часа беседуем ни о чем, словно какие-то купцы, ходя вдоль да около и не решаясь начать разговор о деле. Это, конечно, безумно приятно, однако едва ли наследник империи нуждается в таких беседах с провинциальными обывателями. Значит, вам что-то нужно от меня. Что?

— Грубо… очень грубо, — произнес цесаревич, усмехнувшись, а потом сменил тему. — Мне говорили, что вы увлекаетесь Вольтером. Это так?

— Не так чтобы я им увлекался. Нет. Просто отдельные его высказывания мне кажутся разумными. И уж точно менее разрушительными, чем вся эта беготня с идеалистами.

— И в чем же разумность его высказываний?

— С конца прошлого века начинает набирать темп научно-техническая революция. Вы слышали о пудлинговании и коксовании каменного угля?

— Разумеется.

— Вот с этих двух вещей она и запустилась. Еще сто лет назад Англия закупала железо и чугун у других стран, в первую голову у Швеции и России. А сейчас она уже этого всего производит чуть ли не больше и лучше остальной Европы. Используя не только для своих промышленных нужд, но и для поставок нам. Можно, конечно, капнуть еще дальше и вспомнить внедрение в той же Англии ткацких станков с машинным приводом, благодаря чему она смогла получить много дешевых тканей для торговли. Но глобально что-то изменило лишь пудлингование и коксование.

— Допустим, но какая связь этих процессов с Вольтером?

— Прямая. Он ставил во главу угла науку, здравый смысл и практическую деятельность, предлагая не мир спасать в морально-этических дебатах, а возделывать свой сад. И нам надо так же. Потому что если мы Россию не вытащим за волосы из болота, в котором она все сильнее вязнет, то случится катастрофа.

— Катастрофа? — с легкой насмешливой улыбкой переспросил цесаревич. — И какая же?

— Революция, которая в 1825 лишь чудом сорвалась. Царскую семью уже тогда собирались пустить под нож, а державу распилить на кусочки по надуманным поводам. — произнес Лев, наблюдая за резко нахмурившейся мордой лица наследника. И дав, чуть-чуть ему это все переварить, продолжил: — Да-да, Александр Николаевич, и вашего отца, и вашу мать, и вас с прочими собирались убить. Англичане отрезали голову только королю, французы, на следующем уровне — уже и королю, и королеве. У нас бы пошли дальше. Просто потому, что если правящую семью вырезать, то силы роялистов окажутся натурально обезглавлены.

— Лев Николаевич! — одернул его губернатор… попытался.

— А все для того, чтобы расчленить державу. Польшу и Финляндию, безусловно, отрежут. Тут и говорить нечего. Их обособление и хороводы, которые вокруг них водят, сами за себя говорят. Они нас ненавидят, а нашу слабость и нерешительность презирают, не ценя доброту. Как поделят остальную Россию — загадка. Но весьма вероятно постараются сыграть на старых трещинах, вбивая туда клинья. Например, постаравшись отделить Великое княжество Литовское, а также отрезать Ливонию, какие-то земли казаков с татарами и еще что-нибудь. В любом случае постаравшись как можно сильнее расчленить Россию любыми правдами и неправдами. Ибо они опасаются России и ее огромности.

— Вам бы сказки на ночь рассказывать, — резюмировал цесаревич, впрочем, улыбки на его лице более не было. — Страшные.

— В моих сказках, Ваше императорское высочество, англичане устраивают революцию во Франции в отместку за организованное французами восстание в североамериканских колониях. А потом десятилетиями собирают коалиции, чтобы руками других держав вытирать себе обосранную жопку. В моих сказках лорд Пальмерстон с подачи королевы Виктории всячески разгоняет по Европе революции, стремясь через это как можно сильнее ослабить континентальные державы. И у нас в первую голову. Памятуя о том, как гладко и ладно прошло устроенное англичанами убийство русского царя табакеркой.

— Про табакерку никому не говорите, хорошо, — произнес посеревший Александр Николаевич.

— Разве вам и вашему августейшему семейству будет легче оттого, что жопа есть, а слова, обозначающего ее, нету? Они убили русского царя! Убили! А мы с ними в десны целуемся. — скрипнул зубами Лев Николаевич, а взгляд его стал настолько жуткий, что цесаревич аж перекрестился и несколько отпрянув. Однако несколько секунд спустя граф закончил шоу и демонстративно «взял себя в руки». — Впрочем, как вам будет угодно. Это ваша семья, ваш позор и ваша месть.

— Месть⁈ Лев Николаевич, как может честный христианин говорить о таком⁈ — воскликнул цесаревич.

— Иисус сказал нам возлюбить врагов своих, но он не стал уточнять, когда именно это нужно сделать — до того, как ты им глотку перережешь или после. Да и с тем, чтобы подставить вторую щеку есть известная неопределенность. Как по мне — ударили тебя по щеке. Сломал обе руки нападающему. А потом подставил вторую щеку. Любя.

— Бить врага вы предлагаете тоже с любовью? — оскалился Шипов, с трудом сдерживая смех.

— А то как же⁈ Нужно быть осторожным и не дать ненависти захватить себя. Поэтому бить нужно с любовью и только с любовью.

— Экий вы затейник… — усмехнулся цесаревич, но как-то мрачно и грустно. — А как же «блаженны кроткие?»

— Я не хочу быть блаженным. — пожал плечами граф.

— Отчего же?

— Проверочным словом к «блаженному» я вижу слово «блажь». Из-за чего «блаженный» в моих глазах не «счастливый», как ныне принято думать, а «дурной», «сумасбродный», «бредовый», «нелепый», «юродивый», наконец.

— Хм… кхм… — поперхнулся Александр Николаевич. — Я слышал, что вы служите алтарником при архиепископе. Вы с ним не хотите это обсудить?

— Мне же Вольтер по душе, — оскалился Толстой. — А он ценил здравый смысл, иначе бы при Фридрихе Великом он не выжил. Как вы думаете, чем кроме епитимьи это обсуждение может закончиться для меня? Просто я для себя решил, что мне быть юродивым без надобности.

— Но… Лев Николаевич, вы же понимаете, что при таком подходе у Нагорной проповеди совершенно теряется смысл?

— Отчего же?

— Блаженны кроткие, ибо примут они в наследие землю. Как этот тезис понимать с вашим подходом?

— Дурны кроткие, ибо их закопают.

— О как! — ахнул Александр Николаевич. — И почему?

— Про «блаженных» я уже сказал. А принятие в наследие земли — это аллегоричный образ. Строго говоря, все Святое писание построено на них, ибо так тогда писали. Вспомните Илиаду и Одиссею, в которых практически ничего не говорится прямо. Или скальдическую поэзию, которую сочиняли тысячу лет спустя. Там то же самое. Поэтому, я полагаю, что «примут в наследие землю» — это иносказательный образ. Явно чего-то в духе «приказали долго жить» или как-то так. И ближайшим смысловым аналогом мне видится погребение в землю.

— Хм… хм… — покачал головой Александр Николаевич. — А «Блаженны гонимые за правду, ибо их есть Царствие небесное»? Как это понимать?

— Тут не сказано, что они будут править в Царствии небесном. — пожал плечами Лев Толстой. — Скорее всего, это развернутая аллегория, для более привычных нам фраз «преставился» или «бог прибрал», то есть, отправился на небеса. Так что фраза сия переводится на нормальный русский язык, как «Дурны гонимые за правду, ибо они отойдут в лучший мир». И в этом есть своя сермяжная правда. Или вы скажите, что за правду не убивают как у нас, так и в Париже с Англией?

— Ну… Лев Николаевич… я даже не знаю, что сказать.

— Это не так уж и плохо. — впервые улыбнулся граф. — Быть может, вы и архиепископу не расскажите. Убить не убьет за такое, но приголубит посохом уж точно. А мне моя спина дорога.