Внемлющие небесам - Ганн Джеймс - Страница 30

«Все президенты, — размышлял Уайт, — люди одинаковые, ведь им приходится взваливать на себя бремя одиночества тех, кому они служат. И еще президенты — люди незначительные. Любой рядовой гражданин значит больше и стоит выше их, существующих, дабы подписывать решения, принятые другими, и брать на себя ответственность в случае неудачи. Они — марионетки и козлы отпущения. Братья американцы, я принял решение отказаться от борьбы за это кресло на второй срок».

Впрочем, он-то отлично знал, что не откажется. Не изменит собственному долгу и выполнит свои обязанности. А они, эти обязанности, заключаются в доведении до конца начатого предшественниками более пятидесяти лет назад. Дело оставалось незавершенным. Бог свидетель, с каждым днем все труднее объяснять людям, что плохо, указывать, как должно быть, убеждать: борьбу, мол, следует начинать каждый день сызнова, и спокойствие — не более, чем иллюзия…

«А может, все это лишь духи занимавших некогда это кресло и сегодня посетивших его, оттого это ощущение своей ничтожности?» Он потянулся и почувствовал, как сократились мышцы под слоем жира, — следствие съеденного за обедом целого выводка цыплят. Ему импонировало мнение, что он — крупный мужчина и весьма импозантный президент: двести два сантиметра от пят до кончиков коротко остриженных курчавых волос. По своим физическим данным он не уступал никому, из когда-либо переступавших порог Овального кабинета.

А может, все обусловлено самим запахом этого места — ароматом свежести, рассеянным в воздухе, без примесей запахов кухни или других людей; или тому виной аромат бумаги и чернил, электрооборудования, бесшумно поставляющего новости и отправляющего сообщения. Аромат Власти… Как это непохоже на все знакомое с детства и юности! Ему показалось, он слышит запах свежескошенной травы. Повернувшись, он посмотрел через распахнутые окна на зеленый газон и деревья в густой листве, на ограду, широкие улицы за ней и высокие башенки вашингтонских зданий в районе так хорошо знакомого ему гетто, откуда он так стремился вырваться и воспоминания о котором столь часто теперь застигали его врасплох, будто в гетто осталось нечто дорогое ему, вроде счастливого отчего дома.

Он представил, как чудесно было бы сейчас снять обувь и босиком пройтись по траве, как в детстве, когда он еще мальчишкой частенько и привычно развлекался подобным образом в парке. Роскошная получилась бы картинка — босой президент топчет газоны Белого дома. Он знал: поступи он подобным образом, и эти картинки, растиражированные в миллионах экземпляров, появятся почти в каждой семье, и это принесет ему голоса избирателей. Людям импонирует, когда президент слегка импульсивен в личной жизни, слегка комичен в делах домашних и в чем-то чуточку уступает каждому из них… Впрочем, известно заранее: ничего подобного он не предпримет хотя бы по той простой причине, как отсутствие времени. Очутиться бы вновь в гетто, где времени хватало на все — на еду и сон, забавы и любовь, отцовские радости и огорчения…

Он повернулся на звук открываемых дверей. На пороге стоял Джон.

«Солидный мужчина, — подумал Уайт. — Красоту он унаследовал от матери, рост — от отца. Может, чуточку консервативен в одежде и прическе, но в остальном — весьма приличный молодой человек».

— Звонил доктор Макдональд, из Программы, — сообщил Джон довольно сухим тоном.

«Все еще не может забыть наш разговор прошлой ночью», — решил Уайт, уяснив наконец источник своей депрессии, уступчивости, желания бросить все и уйти в отставку. Все из-за Джона.

— Кто такой этот доктор Макдональд? — осведомился он.

— Директор пуэрториканской Программы, господин президент, — сообщил Джон. — Той самой, которая ведает прослушиванием радиосообщений со звезд. Такое прослушивание осуществляется уже свыше полувека. Несколько месяцев назад ими принято нечто, впоследствии названное посланием с… с какой-то там звезды, забыл название. По словам Макдональда, оно расшифровано.

— О Боже! — произнес Уайт. — Ты встречался с ним?

— Пару раз, да и то на коктейлях.

Уайт вздохнул.

— Соедини меня с ним.

Внезапно появилось предчувствие надвигающейся катастрофы, а все происходящее сегодня как бы приобрело оттенок прелюдии к ней. Внутри все похолодело. Он включил экран, установленный между рабочим столом и камином, — последним давно уже не пользовались из-за суровых экологических запретов. С экрана на него смотрел человек средних лет, блондин, с рыжеватыми тронутыми сединой волосами, — не то что его собственные… Лицо мужчины выглядело спокойным. Уайту показалось, где-то он уже видел это лицо; он тотчас узнал его и проникся симпатией и сочувствием к этому усталому человеку, чем бы тот ни занимался. Уайту пришлось даже сдержать свои чувства, нельзя позволить эмоциям влиять на ход беседы.

— Доктор Макдональд, — произнес он, — рад возможности поговорить с вами. Какие вести из Пуэрто-Рико?

— Мистер президент, ситуация столь же исторична, как и в день получения первой ядерной реакции. Хотелось бы объявить обо всем в запоминающихся и достойных войти в анналы хроник исторических выражениях, однако я в состоянии лишь сообщить: нами получено сообщение от разумных существ с другой планеты, вращающейся вокруг одного из солнц-близнецов Капеллы. Послание нами расшифровано. Мы — не одни.

— Поздравляю вас, доктор Макдональд! — невольно вырвалось у президента. — Сколько человек информировано об этом?

— Хочу вам также сообщить… — начал Макдональд, но спохватился: — Пятнадцать, а может, двадцать.

— И все они на месте? — осведомился Уайт.

— Да нет, уже порасходились. — Удастся их немедленно вернуть?

— Пожалуй, да, за исключением проповедника Иеремии и его дочери, которые покинули компьютерный зал несколько минут назад.

— Иеремия… — не тот ли это солитарианский пастор? — спросил Уайт. — Как оказался он у вас?

Макдональд заморгал.

— Его враждебное отношение к Программе приобрело угрожающий характер. Однако после того, как он увидел расшифровку послания, сходящую с печатного устройства компьютера, его враждебность улетучилась. Господин президент, это послание…

— Верните его, — велел Уайт. — Он не должен произнести ни слова о послании, даже вам и вашему персоналу.

— А как с ответом на послание? — спросил Макдональд.

— Об этом и речи быть не может, — жестко произнес Уайт. — Никаких сообщений в прессу, никакой утечки информации, никаких ответов. В противном случае последствия непредсказуемы. Я должен провести совещание. Советую то же сделать и вам.

— Господин президент, — проговорил Макдональд, — я полагаю, вы совершаете большую ошибку. Я настаиваю, пересмотрите свое решение. Разрешите ознакомить вас с содержанием, целями и значением Программы.

Уайт боролся с собственным «я». Мало нашлось бы людей, которые отважились бы указать ему на ошибку. До сих пор рисковал это делать только Джон, а вот теперь еще и доктор Макдональд, и оба умеют постоять за себя. Он знал: более всего следует ценить и беречь людей, умеющих говорить «нет», однако для него они оборачивались кошмаром: он терпеть не мог, когда ему указывали на его ошибки. Тэдди Рузвельт, как писал кто-то (Линкольн? Стефенс?), принимал решение, основываясь на ощущениях в собственной пояснице. «Нечто подобное происходит с Эндрю Уайтом», — подумал он. Откуда приходят его решения, для него почти всегда оставалось загадкой, однако на практике они всегда оказывались верными. Приходилось и ему доверять своей пояснице.

— Я приеду к вам, — произнес он. — И попробуйте меня убедить.

Вот так-то… Единственное, в чем нуждается ученый, это потребность выговориться.

— Исходя из соображений безопасности точное время сообщить не могу, а вас попрошу оставить наш разговор в тайне. Думаю, это вопрос двух ближайших дней.

Он отключился. «Вот и еще одно бремя, — подумалось ему. — Еще одно тягостное бремя на плечах».

— Джон! — позвал он.

Секретарь президента возник в дверях.

— Я как раз занят подготовкой для тебя краткой истории Программы, — сообщил он.