Город пробужденный (ЛП) - Суйковский Богуслав - Страница 41

Жрец решил в одно мгновение:

— Хорошо. Итак, флот строит Эонос! Народ Карт Хадашта, разойдись теперь, готовься, приноси жертвы богам и веруй! Вот время испытания, после которого вернется блеск и величие города!

Заговорил еще Герастарт, командир фаланги, получив быстрое согласие Гасдрубала.

— В лучший момент вы решились на битву, люди! Боги вас вразумили! Ибо Рим лишь пугает, прикрывая свою слабость грозным видом! Вы ведь знаете, что уже много лет Рим ведет войну в Иберии и не может ее закончить, воюет в Македонии, воюет с пиратами! У него нет ни запасных войск, ни запасного флота! Сейчас — единственный момент, чтобы одолеть Рим!

Когда возбужденные, радостные толпы начали расходиться по улицам, Гасдрубал двинулся в сторону дворца суффетов, забрав с собой всех бывших геронтов и людей, которым были поручены какие-либо задания. Он шел хмурый, не отвечая на радостные крики, доносившиеся из окон и с тротуаров. Мимолетное возбуждение и радостная уверенность в успехе оставили его, возвращаясь новой волной тревог и опасений.

25

Последним из добровольцев к Кадмосу явился Гидденем. Он был пьян, в грязной хламиде, босой. Он заступил дорогу Кадмосу, когда тот, смертельно уставший, выходил из казарм бывшей гвардии с одной лишь мыслью — отыскать Керизу, поздороваться с ней и отдохнуть. Человека, остановившего его, он видел смутно, но когда глаза привыкли к темноте, разглядел странное выражение его лица.

— Ты тот Кадмос, что должен организовывать войско? — спросил Гидденем с какой-то отчаянной решимостью, так что вышло это почти дерзко.

— Я, — коротко ответил тот. — Чего ты хочешь?

— О, ничего такого, ничего такого. Видишь ли, я пил целый день…

— Вижу.

— Ну, это нетрудно. Сандалии у меня украли, когда я у старой Атии проспался под столом. Но это ничего. Там-то я и набрался смелости. Потому что раз девки меня не боялись, то и ты не будешь.

— А чего им было бояться? У тебя проказа?

— Нет! Что там проказа! Есть вещи и похуже! Гнев богов, понимаешь?

— Ага. Что же ты натворил? Убийца?

Гидденем начал смеяться, слегка покачиваясь на ногах.

— Убийца? Хотел бы я! О, я бы спал спокойно, если бы только это!

— Мне это безразлично! Чего ты хочешь от меня?

— Ну, в войско…

— Почему ты не пришел, когда все записывались? До сумерек?

— Потому что ты велел явиться в казармы клинабаров. А я туда не пойду! Чтобы ты знал! Не пойду! Я сотник у клинабаров. Вернее, был. Потому что я бежал. И с тех пор пил. У меня больше ничего нет.

Кадмос все еще чувствовал себя рыбаком и фактом дезертирства не слишком обеспокоился, поэтому ответил спокойно:

— Если хочешь вернуться, можешь. Клинабаров больше не будет. Никаких там гвардий, привилегированных отрядов. Теперь нам нужен каждый, кто только знает службу. Явись завтра.

— Но не сюда.

— Как хочешь. Можешь в службу при стенах. В бывших слоновьих конюшнях будут казармы.

— Меч с поясом я тоже пропил.

— Это хуже, но это тебе простится, если отработаешь.

Гидденем приблизил свое лицо к лицу Кадмоса и настойчиво спросил:

— Ты правда меня не боишься? Примешь?

— А чего мне бояться? Пьяного не видел, что ли?

— Но ты не видел… святотатца. Ага, отступаешь. Ха, все-таки люди боятся! Меня, Гидденема, люди боятся! А я, — он понизил голос и нервно огляделся, — а я боюсь ночи. И тишины. И одиночества. Потому что ты не знаешь, как это страшно, когда что-то таится, что-то идет за тобой, что-то тебя будит, и ты только ждешь, пока что-то… Ох, я больше не могу! Война будет? Скажи! Будет? Я брошусь в бой и погибну! И наконец-то обрету покой!

— Сейчас тебе нужно выспаться.

— Где? Везде меня настигнет мощь богини! Везде она меня увидит!

— Богини? Что же ты такого натворил?

Гидденем внезапно протрезвел и отступил на шаг. Он больше не качался.

— О, неважно, неважно! Так, привиделось. Так ты меня примешь? Увидишь, как я тебе вышколю отряд. Могу на римский манер, могу на греческий. Завтра прийти? Ну, а сегодня что? Я не могу оставаться один. Да еще в темноте. Это пройдет, это должно пройти, но сейчас я не могу!

Кадмос раздумывал недолго. К этому пьянице он почему-то почувствовал внезапную симпатию, он ему верил. Признаки такого страха были ему знакомы. Сколько раз смелые моряки вдруг начинали бояться Мелькарта. Этот же боится Танит. Странно, ведь это добрая богиня, покровительница любви, но, видно, бывает и так. Что ж, пройдет, когда займется службой. Сотник! Нужны такие, ох как нужны! Что с ним делать? Клинабары разбежались, а тех, кто остался, уже забрали Баалханно и Герастарт, будут обучать добровольцев. Этот дезертир, верно, не захочет служить с бывшими товарищами.

Он спешил к Керизе, хотел как можно скорее оказаться рядом с любимой и отдохнуть, поэтому решил не раздумывая:

— Пойдем со мной. Переночуешь в мастерской Макасса вместе с его рабом. Не будешь один. И поесть тебе дадут. Пойдем.

— С рабом? Я, сотник? Ты что? Хотя… может, и хорошо советуешь. На раба боги не смотрят, так, может, и меня не заметят. Знаешь, в лупанарии старой Атии я был в безопасности. Я чувствовал, что богиня меня там не видит, наверное, на такие заведения она не смотрит. Осквернила бы свой взор. Лишь когда я вышел, почувствовал, что она снова меня видит. Все время видит! И гневается! А я что? Я, в сущности, не виноват. Нет! Но случилось, и теперь… Да. С рабом, говоришь? Хорошо, я не буду бояться. Да, да, там она меня тоже не заметит. Идем!

Кадмос отвел Гидденема в каменотесную мастерскую, находившуюся в глубине двора, отдал распоряжение рабу, вечно улыбающемуся негру, и поспешил к Керизе. Но едва он успел обнять любимую и в радостном порыве ощутить бессмертную истину о непреходящей ценности жизни, как на лестнице загрохотали быстрые шаги, и в кухню вбежал раб Макасса. Он уже не смеялся, лицо его было серым, он весь дрожал.

— Господин! — задыхался он, оглядываясь на лестницу, словно за ним кто-то гнался. — О, господин! Иди! Скорее иди в мастерскую! Тот достопочтенный, что должен спать, не спит. Очень кричит. Я боюсь! Очень боюсь!

Кадмос объяснил Керизе, кого привел, пристегнул отложенный меч и бросился к лестнице, а Кериза — за ним.

Вбежав в мастерскую, они удивленно замерли в дверях. Там горела маленькая лампада, но этого было достаточно, чтобы понять причину страха раба.

Гидденем стоял у стены, прижавшись к ней спиной, и неотрывно смотрел на какой-то предмет. Временами он что-то бормотал, то смеялся, то снова замолкал, лишь тихо постанывая. Появление людей, видимо, придало ему смелости, ибо, хоть он и не отрывал глаз от того, что его занимало, он заговорил спокойно и отчетливо:

— Это она. Я узнаю эти глаза. Она смотрела сквозь покрывало, но я узнаю. Она преграждает мне путь, хотя и каменная. Может, это предостережение? Сейчас она поднимет руку. Да, я знаю, поднимет. И вы увидите — у нее под левой мышкой два маленьких родимых пятнышка. Они у меня перед глазами, словно выжжены. О да, это она! Уже мстит! Уже сходит…

Кадмос посмотрел налево. Предметом, который так напугал Гидденема и приковал его взгляд, была огромная крышка саркофага, которую Макасс тщательно высекал, хотя в последнее время и забросил работу. Из камня проступала голова жрицы в ритуальном квефе, ее плечи, грудь и бедра были покрыты плащом, расшитым крыльями. Лишь ноги и правая рука еще не были высечены.

Кериза тоже вздрогнула и инстинктивно прижалась к Кадмосу. Это облачение было ей знакомо. Так велела ей одеться жрица Лабиту, когда сама взяла тунику девушки. Богиня благословила, все сбылось, но воспоминание о той ночи было тяжелым и неприятным.

Гидденем понемногу успокаивался, он протер лоб, посмотрел на пришедших и уже более нормальным голосом заговорил:

— Это ты, Кадмос? Ну вот, ты видел, как сотник клинабаров трясется от страха. Не хвастайся этим. Камень. Теперь я вижу, что это лишь камень. Может, это совсем другое лицо… Но здесь темно. Вели дать больше света! Что за глаза!