Барин-Шабарин 9 (СИ) - Старый Денис - Страница 9

— Профессор Якоби, — я обратился к старому электротехнику, — помните, нам нужны генераторы переменного тока, электрические двигатели, ну и батареи, разумеется. Это будущее наших заводов, машин на суше и на море, средств связи. Доведите все это до ума. Барон Шиллинг, ваш телеграф должен опутать Империю проводами быстрее, чем осенняя паутина — лес. Господин Зинин, без ваших новых соединений — ни пороха надежного, ни красок стойких, ни лекарств. Господин Обухов… — Я взял со стола небольшой образец — обломок английской корабельной брони, привезенный нашим агентом. Он был тяжел, прочен, отливал холодным, мертвенным блеском. — Наша сталь должна быть крепче. Легче. Дешевле. Это — щит флота и меч армии. Полковник Константинов… — Я повернулся к ракетчику. — Ваши «игрушки» должны научиться лететь дальше, бить точнее. Голос России должен быть услышан даже… за океаном. Готовьте испытания. Тайно, разумеется. В случае успеха — подумаем о серийном производстве.

Ученые один за другим брали ключи и папки и спешно откланивались. Им не терпелось приступить к работе. Остался, как мы заранее условились, лишь Константин Иванович Константинов. Я провожал ученых взглядом, думая о том, что многие годы эти лучшие умы Империи сталкивались с непониманием чиновников и жадностью финансистов. Да и общество относилось к разработкам отечественных гениев с недоверием и пренебрежением. Куда, дескать, нам с нашим кувшинным рылом да в калашный ряд.

Я кивнул ракетчику и он принялся раскатывать свой чертеж на большом круглом столе.

— Алексей Петрович, — начал полковник, когда я подошел к столу. — Вот разные вариант конструкции и компоновки пускового станка.

Она начал показывать свои чертежи. Я перебрал листы, нашел схему знакомую до боли. Несколько направляющих, идущих параллельно друг другу. «Катюша», только без автомобиля.

Если на суше использовать, то придется таскать лошадями, потом их распрягать и уводить подальше. А вот на пароходе такую можно сделать стационарной. А именно применение на флоте меня сейчас интересовало больше всего. Я невольно просвистел «Катюшу».

— Что это за мелодия, ваше сиятельство? — заинтересовался Константинов.

— «И бойцу на дальнем пограничьи от Катюши передай привет…» — напел я и добавил: — Продолжайте разрабатывать вот эту схему, Константин Иванович. Подумайте над вариантом корабельной установки.

— Войдите! — сказал Иволгин.

Дверь открылась. На пороге каюты появился Орлов.

— Добрый день, Григорий Васильевич, — сказал он. — Я не один.

— Здравствуйте, Викентий Ильич. Пусть ваш товарищ тоже войдет.

Вслед за гидрографом в каюту буквально протиснулся охотник-промысловик Кожин. Капитан «Святой Марии» пригласил их садится. Гости кое-как разместились в тесной каюте.

— Разговор у нас будет секретный, Григорий Васильевич, — предупредил Орлов.

Иволгин кивнул и налил пришедшим своего любимого рому. Гидрограф пригубил. А аляскинский охотник опрокинул бокал надо ртом, крякнул, поморщился, отер усы.

— Эта бесконечная погоня начинает заметно влиять на умонастроения команды, — без обиняков начал Орлов. — Уйти от «Ворона» мы не сможем. Действия его экипажа предсказать невозможно. Выход один — превратиться из загоняемой дичи — в хищника.

Кожин согласно покивал.

— Что вы имеете в виду? — спросил капитан «Святой Марии». — У нас всего одна шабаринка на борту и четыре пулемета. Если мы откроем о британцам огонь, они нас в щепки разнесут.

— Верно! — кивнул гидрограф. — Об открытом нападении не может быть и речи. Нужно обездвижить корабль противника и захватить его капитана в заложники. При этом, «Святая Мария» должна оставаться недосягаемой для артиллерии британцев.

— И как вы намерены обездвижить бронированный паровой фрегат?

— А вот — как! — произнес Орлов и развернул карту проливов Баффинова моря.

На учрежденный по высочайшему повелению День Русской Учености, когда должно было состояться торжественное открытие трех новых университетов — в Екатеринославе, Нижнем Новгороде и Томске — я отправился в родной Екатеринослав. Благо его теперь связывала железнодорожная ветка с Харьковым.

И вот в теплый сентябрьский денек я стоял на кафедре в переполненной, душной от дыхания сотен людей аудитории здания бывшей Екатеринославской гимназии, которая приютила студентов и преподавателей, покуда не будет воздвигнут комплекс зданий для самого Университета.

В гимназии провели ремонт, так что запах свежей краски, древесной пыли, юношеского пота и женских духов гулял по залу для проведения торжественных актов. Передо мной было море молодых лиц. Разночинские, поповские, дворянские, купеческие, крестьянские и сыновья рабочих, допущенных к высшему образованию по особому указу. На задних рядах — местные сановники, промышленники, их жены и дочери. Явно пришли, чтобы полюбоваться на парней.

— Господа студенты! — Мой голос, усиленный акустикой зала, прозвучал гулко. — Вы стоите не просто в стенах гимназии, ныне преобразованной в Университет. Вы стоите на пороге новой эпохи! Эпохи, где знание — не роскошь для избранных, а насущный хлеб Империи! — Я видел, как загораются глаза у парней, особенно у тех, чьи лица были обветрены и суровы. — Там, за этими стенами, куют сталь, тянут рельсы, строят машины. Это делают отцы многих из вас, но без ваших умов, без света науки, все это — лишь слепая сила! Ученый, инженер, исследователь — вот новые солдаты России! Солдаты на поле прогресса! Ваша битва — не за клочок земли, а за будущее! За то, чтобы русская мысль, русское слово, русское изобретение звучало громко и гордо на весь мир! Чтобы наша сталь была крепче, наши машины — умнее, наши корабли — быстрее! Знание — вот новая сталь России! И вы — ее кузнецы!

Аплодисменты были сначала робкими, потом перешли в громовые овации. Я видел слезы на глазах у старика-профессора, восторг на молодых лицах. Контраст с ночными акциями «Щита», с сырыми подвалами и ненавистью «народных освободителей» был разителен, почти болезнен. Две стороны одной медали. Молот и наковальня. Инвестиции в будущее против отчаянной борьбы с ползучей интервенцией в настоящем.

После моего выступления, начались речи профессоров и даже некоторых студентов. Потом был объявлен банкет. И не только для высокопоставленных лиц — для всех присутствующих в зале. Одного ресторана Морица не хватило, чтобы вместить всех гостей. Пришлось арендовать все приличные заведения в городе. За что местные рестораторы были мне безмерно благодарны. Простой народ тоже не остался в стороне от Дня Русской Учености.

К нему была приурочена специальная ярмарка, где можно было торговать чем угодно, но купцы, предлагавшие товары касающиеся народного просвещения — книги, тетради, карандаши, наглядные пособия — получали льготу по выплате податей. Здесь же устраивались представления, но необычные балаганы с кривляющимися скоморохами и тягающими пудовые гири силачами, а спектакли с научными сюжетами — путешествиями в дальние страны и таинственными изобретениями безумных ученых.

Огромной популярностью пользовались две постановки, созданными силами местного театра и, увы, на мои деньги. Это «Путешествие на Луну», по новой повести князя Одоевского, опубликованной с продолжением в журнале «Электрическая жизнь», и «Чудовище Франкенштейна» по роману британки Мэри Шелли. Правда, без балагана все же не обошлось.

Чего только стоили мало одетые танцовщицы, задирающие ноги на стартовой площадке эфиролета, отправляющегося на наш естественный спутник. Или пожирающий людей заживо безымянный монстр, который был создан — по сюжету пьесы — немецким ученым русского подданства по фамилии Франкенштейн в Олонецкой губернии.

Ничего. Лиха беда начало. Вон как пацаны у афиш крутятся, медяки считают. Билеты-то не дешевы! Я, оставив охрану у входа в шатер, где шли представления, вошел внутрь, направившись прямиком в закуток антрепренера, господина Вертопрахова. Увидев меня, он вскочил, принялся кланяться, предложил чаю.