Титаник и всё связанное с ним. Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Касслер Клайв - Страница 274

— Для нас здесь найдется местечко? — спросил Джейсон, уже закрыв за собой дверь. — Итак, господа, — он кашлянул, — это наша новая вторая скрипка, Давид… сейчас, сейчас…

— Бляйернштерн, — тихо подсказал Давид. Он нервно поглядывал на новые лица. Старик с козлиной бородкой как будто все время посмеивался про себя, он смотрел на Давида веселыми, подернутыми дымкой глазами. У невысокого брюнета за пенсне тоже мелькнуло подобие веселого дружелюбия. Но белокурый не улыбнулся. Он снова впился глазами в Давида и внимательно изучал его.

Потом повернулся к капельмейстеру. Показав на Давида мундштуком трубки, он сказал:

— Он слишком молод, Джейсон.

— Ничего страшного, Алекс, — буркнул Джейсон в ответ белокурому.

— Черт бы побрал всех этих Блэков! — Белокурый погрозил кому-то трубкой. — Ты только взгляни на него! Ведь у него еще молоко на губах не обсохло!

— Как бы там ни было, а это не его вина.

— Вот увидишь, все будет хорошо, — сказал Алексу брюнет в пенсне. И дружески подмигнул Давиду сразу обоими глазами.

Давид от смущения не знал, куда деться. Алекс что-то ворчал про себя. Потом вскочил:

— Простите меня. — Он вышел на перрон и вошел в соседнее купе, где сидели остальные музыканты.

Джейсон закрыл за ним дверь.

— Гм, — растерянно хмыкнул он. — Гм. Поздоровайся, Давид. Это… гм… — Джейсон показал на музыканта с козлиной бородкой, тот все еще усмехался, словно смысл произошедшего не дошел до него. — Это наш контрабасист Петроний Витт.

Контрабасист протянул Давиду вялую руку. Давиду показалось, что старик немного не в себе.

— Джованни Петронио Вителлотеста, — торжественно объявил козлобородый надтреснутым голосом. — То есть по-английски Петроний Витт. Хи-хи.

Он пожал Давиду руку, и глаза его увлажнились еще больше. Потом он отдернул руку, словно обжегся. С обиженным видом внимательно посмотрел на нее, поднеся к самым глазам. Но через мгновение он уже опять дружелюбно смотрел на Давида.

— Хи-хи, — сказал он и замолчал.

Давиду протянул руку брюнет в пенсне.

— Как ты, наверное, понял, Петроний — итальянец, — многозначительно сказал он. — На выходку Алекса можешь не обращать внимания. Он всегда такой. А я Спот.

— Очень приятно, господин Спот.

— Нет, нет! Не господин Спот. И вообще не господин. Просто Спот, — сказал музыкант, никак не объясняя, почему у него такое странное имя.[71] В это время поезд тронулся, и Давид с Джейсоном плюхнулись на свободные сиденья.

— Итак, — воскликнул Джейсон, — мы отправляемся в Америку!

— Хи-хи, — хихикнул старый Петроний. Спот промолчал, он улыбался отсутствующей улыбкой, пряча глаза за стеклами пенсне.

Джейсон откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Вскоре он задремал. Словно закрыл за собой дверь, оставшись наедине со своими думами. Издалека до него долетали голоса спутников.

Все, о чем он думал утром, снова вернулось к нему, но немного иначе, мягче.

Стучат колеса, думал он. Слышишь, как они постукивают на стыках, как металл ударяет о металл? Ты едешь; опять перед тобой путь, вечный путь. Скрежет металла о металл.

Слышишь музыку…

Джейсон упражняется на скрипке в своей комнате. Мать, которая сама хорошо играет на скрипке, помогает ему. Он только что начал разучивать «Largo» Генделя; длинные ноты трудно играть чисто. Его охватывает азарт, мать помогает ему, ее лицо рядом, руки показывают, как следует держать смычок; показывают на ноты. Когда мать воодушевляется, волосы, уложенные пучком на макушке, распускаются сами собой, прядь за прядью выскальзывает из сеточки для волос и падает на плечи. Они льются, как шелк. При каждом ее движении они разлетаются в стороны. У матери все коричневое — волосы, платье, глаза. Она учит его играть. Но следит не столько за техникой — это дело учителя музыки. Она учит его воодушевляться музыкой так, чтобы во время игры у него горели щеки. Главное в музыке не точность. Джейсон понимает, что тогда он играл «Largo» довольно скверно, — он и теперь не виртуоз, — но ведь все дело в азарте и в горящих щеках. Этому мать сумела научить его.

Отец считает, что ученому наряду с наукой полезно заниматься и музыкой. Правда, у него самого никогда не было на это времени. Джейсону жить будет легче, чем жилось отцу в его возрасте. У Джейсона все должно быть лучше и всего больше. У него будет даже музыка — хотя она всего лишь побочное занятие, хобби…

Но он стал капельмейстером на пароходах, совершающих рейсы в Америку. Его оркестр исполняет пошлую салонную музыку. Штраус, Зуппе, Легар, «Сказки Гофмана» и «Микадо» Салливана…

Джейсон не понимает, как это случилось, не видит связи между хранящимися у него в душе образами и тем, что он едет в этом купе, что он руководит шестью музыкантами, по-разному владеющими техникой и имеющими разную подготовку. Одних он знает по прежним рейсам, других — нет.

И это только часть загадки.

А мои товарищи, коллеги, думает Джейсон, они ведь тоже хранят в себе подобные картины, вихри впечатлений, мелкие осколки, скопившиеся со временем. Свои нити и свои пути привели их сюда. Так же как и меня.

Я никогда не расспрашиваю их о прошлом, о том, что побудило их к такой жизни. Пусть они хранят свое про себя, а я буду хранить свое. Но что же им все-таки снится, когда они спят? Или когда сидят, как сейчас, с закрытыми глазами, как и я сам? Что они видят? Что слышат? Может, все это и не имеет значения, может, поэтому я ни о чем их и не спрашиваю? И никогда не спрашивал.

Я уже давно перестал задавать вопросы.

Сам он видит сейчас телескоп, который наконец-то появился у них в доме, после долгого томительного ожидания и теоретической подготовки. Он помнит, как отец приносил всевозможные книги и читал их вместе с Джейсоном, чтобы заложить необходимую основу до того, как начнутся сами наблюдения.

Наблюдения… Одно слово. Оно напоминало о путешествиях, открытиях, действительности. О перелетных птицах.

Наконец появился и сам телескоп. Это был добротный прибор с линзами от фирмы «Чане» в Бирмингеме, безупречной швейцарской сборки. Телескоп был черный, с надежным дубовым штативом. Сверкали сталью винты, поблескивали черные оси и противовесы.

Они с отцом заранее внимательно изучили прибор, Джейсон знал спецификацию наизусть: рефрактор три с четвертью дюйма, теоретическая разрешающая способность в две секунды дуги.

Можно начинать наблюдения!

Скрипка появилась месяца на два раньше. Золотисто-красная детская скрипка изящной формы.

К моменту появления телескопа Джейсон уже умел чисто играть гаммы.

Однажды Джейсон после школы должен был выполнить поручение отца. Отец попросил его купить четыре скрипичных струны: они необходимы, чтобы поставить эксперимент. Еще одно из этих слов. Таких как обсерватория, рефрактор, разрешающая способность, секунды дуги… Вначале непостижимо таинственные, эти слова постепенно обретали смысл. А вот и еще одно из них: эксперимент. Вообще-то Джейсон смутно представлял себе, что такое эксперимент, но в его представлении эксперимент был непременно связан с пробирками, фосфором, серой, огнем и жидкостью. И когда за завтраком отец объявил, что эксперимент будет поставлен вечером, после уроков, перед сном, Джейсон не мог взять в толк, зачем отец попросил его купить четыре струны в качестве материала для их опыта. Скрипичные струны? Он уже знаком с этими струнами, знает, что четыре струны, натянутые на грифе скрипки, позволяют извлечь бесконечное множество звуков. Но эксперимент? Он покупает струны, и там, в магазине, когда старый продавец протянул ему пакетик в шелковистой бумаге, струны как будто снова приобрели то неизвестное, таинственное, чем они обладали до того, как он начал учиться играть на скрипке.

После уроков и ужина Джейсон вместе с отцом спускаются в кабинет, где должен быть поставлен эксперимент. Отец зажигает всего одну лампу, и они садятся за стол, освещенный желтым газовым светом. На столе лежит доска. Джейсон разочарован: фосфор, сера, думает он. Но отец натягивает струны на гвоздики, вбитые в доску, и подсовывает под них колышки, чтобы они свободно звучали. И там, почти в полумраке, Джейсон узнает, что каждая планета имеет свой голос…