Тетушка против (СИ) - Алатова Тата - Страница 74

Устав, наконец, и от созерцания потолка, и от собственных терзаний, Рауль вскочил на ноги, преисполненный внезапным порывом немедля объяснить Пруденс, что к чему.

Оказалось, уже наступила ночь и весь особняк уснул, а он-то и не заметил. Но такая мелочь его нисколько не смутила, он стремительно пролетел по коридору, слишком увлеченный идеей увидеть невесту, может, даже в постели, не поднимет же она шума? Тут он представил себе Пруденс в одной сорочке, и в голове что-то заискрило, затянуло рябью, и разум не сразу догнал картинку: из комнаты струился слабый свет. Той самой комнаты, где днем работали швеи.

…Как и утром, она стояла на коленях перед распахнутым сундуком с кружевами, но теперь тут не было посторонних девиц и яркого солнечного света, а главное — фантазия, дурманящая Рауля, взяла и воплотилась в реальность.

Дыхание перехватило, рука в поисках опоры слепо нашарила косяк.

Впервые он увидел Пруденс такой: без многослойных юбок, тугого корсета, плотной темной ткани, прячущей ее едва не целиком. Только простой белый лен, мягко драпирующий тело. Ровный свет кристалла очерчивал линию прямой сильной спины, переходящую в плавный изгиб пышных бедер, круглое плечо с белоснежной кожей — ворот сорочки оказался развязан и съехал вниз. Подол сбился, обнажая беззащитную щиколотку.

Возможно, он мог провести вечность, пожирая глазами эту доступность, возможно, он не продержался бы и минуты, припав губами к ложбинке под шеей. Но тут его взгляд поднялся к отрешенному лицу, и в Рауля будто меч вонзили: по бледным щекам Пруденс лились безмолвные горькие слезы. Вожделение тут же улетучилось, уступив место глубинному страху: что могло заставить ее так плакать? Он видел эту женщину в самых сложных для нее ситуациях, когда племянница ранила ее снова и снова, но даже тогда она не горевала так сильно.

— Пруденс? — тихо спросил Рауль, входя в комнату. — Что такое, милая?

Она продолжала беспокойными пальцами гладить кружево, опустив голову и незряче глядя перед собой.

— Мой муж умер, — проговорила тихо и скорбно.

Меч в груди Рауля провернулся, причиняя новые мучения. Он зажмурился, переживая ослепительную вспышку боли, и спросил как можно мягче:

— Но ведь не сегодня?

— Прошли годы, — отрешенно подтвердила она, — и еще годы. Я потратила десятилетия, перебирая кружева, которые он мне подарил. Они пропитаны моими слезами.

— Вот эти самые кружева? — нахмурился Рауль. — Каким же образом…

И осекся, привлеченный слабым сиянием, исходящим из сундука. Как будто и правда голубовато-хрустальные слезинки сверкали над изящным плетением.

— И как же вы овдовели? — спросил настороженно.

— После тридцати лет счастливого брака Филипп просто не проснулся одним страшным утром. И моя жизнь разбилась вдребезги.

— Тридцать лет счастливого брака… — повторил он хмуро. — Пруденс, милая, а давайте закроем этот сундук.

— Не смейте, — она в испуге распахнула глаза. — Глупый мальчишка, как вам только не совестно шлендрать по моему дому в шлафроке!

— Тише, тише, вы всех перебудите, — он встал на колени по другую сторону сундука, коснулся рукой ледяной щеки. — Пруденс, вы ведь узнаете меня?

Она нахмурилась, но по крайней мере больше не повышала голос. Взирала с сомнением, прикрывала руками кружева, не позволяя к ним прикоснуться. Рауль изо всех сил не смотрел на ложбинку груди, чертова сорочка теперь сползла по-новому, решив наверняка лишить его рассудка.

— Пруденс, — снова позвал он, настойчиво пробиваясь сквозь морок, — может, теперь это вы пытаетесь увильнуть от нашего венчания? Вот и суете мне под нос какого-то Филиппа, лишь бы вывести меня из терпения. Я ведь чуть не рехнулся этим утром от ревности!

Казалось, будто молния расчертила ярким всполохом туман.

— Я не из тех женщин, кто увиливает, — яростно уведомила она.

— Ну тогда уберите руки от сундука, — негромко, но властно велел он, надеясь воспользоваться кратким возвращением настоящей хозяйки этого тела.

«Не думать о теле, не думать, не думать».

Да это же просто пытка какая-то!

И Пруденс — его верная, надежная Пруденс — послушалась. Она неохотно и явно с трудом оторвалась от кружев, отодвинулась, слезы снова полились, но Рауль поспешно захлопнул крышку, вскочил на ноги, рванул сундук на себя и вместе с ним быстро помчался к выходу, поскальзываясь в бархатных шлепанцах. Длинные полы его шлафрока путались в ногах, мешая движению, особенно вниз по лестнице.

Привидением в развевающихся белых одеждах Пруденс неотступно следовала за ним, всхлипывая и причитая, что потрясающе — шепотом:

— Мерзкий вор, как вам не стыдно обкрадывать почтенную вдову… Да вон в той пелерине я танцевала на балу у барона Жеро, знали бы вы, какую отвратительную говядину там подавали… а тот воротничок надевала каждое воскресенье к мессе… Чтобы вы ноги переломали, дьявольское отродье…

— Почтенная вдова, — ухмыльнулся Рауль, — а ругаетесь, как грузчик.

— Да мой Филипп насадил бы вас на свою шпагу, как перепелку.

— Повезло мне, выходит, что мы с ним не встретились. Пруденс, пообещайте мне, что в вас не вселится еще и этот достойный господин. Не хотелось бы сражаться с вами на дуэли. Предупреждаю сразу: я сдамся без боя.

— Слабак!

— Оскорбляйте меня потише, умоляю вас.

Входная дверь была закрыта на тяжелый засов. Не желая опускать сундук, Рауль прислонил его к стене, поддерживая коленом. Ударился, скривился, рванул задвижку.

— И что вы намерены делать с моими кружевами? Наденете их к обеду?

— Ну что вы, моя прекрасная госпожа, эта дрянь заслуживает более решительного обращения.

Засов, наконец, поддался, и Рауль вырвался в прохладный сырой сад. Полнолуние вступило в свои права — если бы не счастливая случайность, этой ночью его бы корчило от любви к Жозефине и нежелания этой любви. Самшиты изящными часовыми выстроились вдоль аллеи, с водостока капали остатки дождя, пахло прелыми опавшими листьями и влажной землей.

— Где-то тут был акведук, — он покрутил головой, соображая. — Должен быть, это же приличный сад!

— Разумеется, это приличный сад. Филипп лично нанимал садовников… за углом, в стене, бестолковый вы человечишко.

— Вот спасибо, Пруденс, — Рауль поудобнее перехватил сундук, завернул за угол и уронил свою гадкую ношу в каменную чашу под бронзовым краном, откуда поступала вода для полива. Откинул крышку, выругался, когда почтенная вдова со всхлипом попыталась снова к ним потянуться.

— Ну уж нет, — он перехватил ее за талию и переставил подальше. — И не смейте рыпаться, а то я сотворю нечто совсем бесстыдное.

— Что может быть бесстыднее вашей беготни по моему саду в таком непотребном виде!

— Тут столько всего сразу на ум приходит… И для сведения — я против вашего наряда совсем не возражаю. Будь моя воля… да как же открывается этот вентиль?

— Не трогайте вентиль, вы испортите кружево! И крутите уже сильнее…

Эта двойственность была похожа на то, как будто Пруденс время от времени выглядывает из соседней комнаты, отодвигая плечом вдову. Рауль с силой дернул проржавевший рычаг, и чистая холодная вода хлынула прямо в открытый сундук, смывая все пролитые над воротниками и манжетами слезы.

Искорки гасли одна за другой по мере того, как намокали нити.

— Черт знает что, — пожаловался Рауль, глядя на падающие струи. — Признавайтесь, Пруденс, вы всегда так увлекательно живете? До знакомства с вами я и в призраков-то не верил, а тут то бешеная Кристин, то мертвая Глэдис, то проклятый меч, то визжащие портреты, то любовные наговоры, то вот теперь вдовьи кружева. Я и не думал, что в нашем мире все это существует.

— Ваша светлость… — донеслось совсем слабое. Он быстро повернулся и увидел, что у нее зуб на зуб не попадает, такая крупная дрожь била всю Пруденс.

— В дом, — рявкнул Рауль, — быстро!

Обняв ее за плечи в попытке согреть, он поспешно повел бедняжку в тепло, то и дело поскальзываясь на влажной траве.