Неупокоенные кости - Уайт Лорет Энн - Страница 18

Когда пропала ее старшая сестра, Фейт было всего девять, но этот случай изменил все – ее детство, юность, взрослую жизнь. Изменил кардинально и навсегда, и такие новости, как сегодняшнее сообщение по радио, могли только разбередить старые раны и сделать острее боль потери, определившей жизнь их маленькой семьи после исчезновения сестры, обрекшего их на неопределенность, незавершенность, неразрешимость, неизвестность. Как ни назови – таков их жребий, от которого не избавиться никакими силами. И даже сегодняшние новости не сулили облегчения. Напротив, они могли сделать их положение еще хуже, еще безнадежней. Хотя куда уж хуже…

Больше всего Фейт не нравилось упоминание о женском сапоге на танкетке. Именно такие сапоги были на ее сестре в день исчезновения. Она купила их за считаные дни до начала учебного года на деньги, которые принесла ей подработка в пончиковой на Марин-драйв.

Свернув на Линден-стрит, Фейт медленно ехала к своему дому, молясь, чтобы мать пропустила это сообщение. Заехав на подъездную дорожку, она остановила машину и, выключив мотор, долго смотрела на крошечный, жалкий домишко, остро нуждавшийся в ремонте, покраске, уходе; казалось, он так и остался в семидесятых, тогда как все вокруг изменилось, обновилось, стало другим.

«Нужно с этим покончить, – подумала Фейт. – Но как?!»

Она выбралась из машины и, стараясь производить как можно меньше шума, вошла в дом. В прихожей поставила на пол свою сумку с одеждой для йоги, сняла куртку и повесила на крючок, потом стащила с ног кроссовки. В одних носках Фейт прошла в гостиную. Отец, как обычно, спал в кресле перед телевизором: из открытого рта доносится тихий храп, в уголках губ скопилась блестящая, вязкая слюна. Здесь все спокойно, и Фейт направилась в кухню, где мать пекла кексы. При ее появлении та подняла голову. Вид у нее был усталым.

– Привет, детка. Как прошло занятие?

– Хорошо, – солгала Фейт. – Как у тебя дела? Все в порядке?

«Ты видела новости?» – вот что подразумевали ее слова.

– Твой отец сегодня чувствует себя хуже. Кроме того, он ошпарил руку, когда открыл в ванной кран с горячей водой вместо холодной. Я смазала ему кожу мазью от ожогов и дала аспирин. Теперь он спит.

Хорошо, они ничего не видели. Пока. А потом, быть может, все как-нибудь обойдется – смертельная пуля пролетит мимо, и они не пострадают.

– Я сейчас спущусь к себе – мне нужно проверить электронную почту и принять душ. А потом помогу тебе вымыть посуду, ладно?

– Спасибо, милая.

Мать слабо улыбнулась и добавила:

– Все-таки хорошо, что ты вернулась к нам.

Через силу ответив на ее улыбку, Фейт поцеловала мать в сухую, словно пергаментную щеку. Выйдя из кухни, она решительно пошла к себе, но у лестницы в подвал заколебалась. Не в силах справиться с искушением, Фейт беззвучно двинулась дальше по коридору, в конце которого была дверь в комнату сестры.

Тот, кто никогда не терял близких, вряд ли понял бы мать Фейт, которая превратила спальню пропавшей дочери в музей, памятник прошлому, святилище. Все здесь оставалось точно таким же, как в роковом сентябре семьдесят шестого. Казалось, комната терпеливо ждет возвращения молодой девушки, которая бесследно пропала сорок семь лет тому назад.

Стоило Фейт перешагнуть порог, и она как будто переместилась во времени. Со стен на нее глядели постеры с изображением шотландской поп-группы «Бэй Сити Роллерз», гремевшей в первой половине семидесятых, – их еще называли «клетчатой сенсацией» за то, что музыканты использовали в своих костюмах шотландские традиционные мотивы. Над кроватью висел постер юного Шона Кэссиди – длинноволосого, улыбающегося, бесконечно очаровательного. С внутренней стороны на входной двери болтался пожелтевший, потрепанный постер с лицом двадцатиоднолетнего Джона Траволты, сделавшегося кумиром подростков, когда начал выходить ситком «Добро пожаловать назад, Коттер!».

В изголовье кровати, прислоненная к подушке, сидела Тряпичная Энни[14], которую сшила для старшей дочери мать. Фейт тоже хотела такую куклу, но матери, похоже, хватило сил только на одну. Вообще, в их семье старшей из дочерей доставалось все – подарки, внимание, даже небольшие карманные деньги, хотя они всегда жили небогато. Фейт «доставалось, что осталось», а это было очень мало – почти ничего. Когда сестра исчезла, девятилетняя Фейт и вовсе превратилась в невидимку: родители глубоко погрузились в свое горе и почти не замечали, что у них есть еще один ребенок. Когда же Фейт вступила в подростковый возраст, она стала настолько похожа на свою старшую сестру, что родители просто боялись на нее смотреть. Натянутость в отношениях, которую испытывали все трое, угнетала настолько, что о проявлении каких-либо нормальных чувств нечего было и мечтать. Это почти сверхъестественное сходство пугало даже прежних одноклассников ее сестры – в особенности тех, кто входил в тесно спаянную группу ее ближайших друзей, которых пресса окрестила «шестеркой из Шорвью», поскольку все они учились в старшей школе Шорвью. После исчезновения сестры всех шестерых допрашивала полиция, и далеко не все их знакомые были уверены, что они говорят одну только правду.

Несколько выцветших полароидов, где сестру сфотографировали с ее шестерыми друзьями, были заткнуты за раму зеркала на туалетном столике, и Фейт, подавшись вперед, пристально вгляделась чуть близорукими глазами в их молодые улыбающиеся лица. Вот Робби – высокий, гибкий, загорелый, с густыми темными волосами. Его ярко-голубые глаза сверкают, точно алмазы, из-за сработавшей вспышки. Вот грудастая Кара с ее жесткими обесцвеченными волосами. Вот Джилл в полосатом топике улыбается фотографу, и на ее щеках проступают симпатичные ямочки. Мэри – крупная, громоздкая, с непослушными кудрями – напротив, насупилась и глядит исподлобья. Рядом с ней – Клод, типичный мачо и лучший в школе хоккеист. Жилистый, длинноволосый, со впалыми щеками Рокко одет в черную майку, которая только подчеркивает его худобу. А вот и сестра – самая красивая из всех – широко улыбается в объектив, демонстрируя превосходные белые зубы, и светлые блестящие волосы волной падают ей на плечи. Фотографии были сделаны всего за пару недель до ее исчезновения.

За прошедшие годы Фейт не раз предлагала матери вынести из комнаты старые вещи, может быть, даже продать дом, чтобы попробовать начать все сначала в другом месте. Тщетно.

«Что, если она вернется? – спрашивала мать. – Что, если она вернется и не найдет нас на прежнем месте? Ключ от дома у нее есть, она может войти в любой момент».

Кажется, мать сама в это верила. Во всяком случае, она не разрешала выключать свет в прихожей, и тот горел день и ночь, пока в конце концов не закоротило проводку, которую потом пришлось менять.

Как бы там ни было, они никуда не переехали, ничего не начали сначала. Они остались в своем старом доме на Линден-стрит и только смотрели, как продают, перестраивают и сносят соседние дома, как город, перешагнув пролив, наступает на горы Норт-Шор шеренгами высотных стекляшек, как лес в конце улицы становится все выше, гуще и непроходимее и как бледнеют и исчезают воспоминания о прошлом – у всех, кроме них. Забытая семья пропавшей девушки, они затерялись в сутолоке неумолимого прогресса.

Но теперь все могло измениться. Если найденное под часовней тело действительно принадлежит ее сестре, кошмар начнется сначала. Расследование, назойливое внимание прессы, боль, – все повторится. И вопросы… Бесчисленные вопросы. Неужели того горя, от которого они так и не избавились, было слишком мало?

Фейт тихо прикрыла дверь и пошла наконец в свою комнату в подвале. Там она опустилась на четвереньки возле кровати и вытащила из-под нее картонную коробку. Усевшись рядом на полу и открыв крышку, достала оттуда сделанную из шерстяного носка потрепанную обезьянку и небольшой красный рюкзачок. В рюкзаке хранилась тетрадь в плотном переплете, и, положив ее на колени, Фейт ласково погладила гладкую пластиковую обложку.