В долине солнца - Дэвидсон Энди - Страница 6

«Что со мной происходит? – снова и снова спрашивал он сам себя. – Что, Господи Боже?»

Тревис лежал рядом со своим спальным местом, которое располагалось над шкафом, таким же длинным и широким, как сама полка. Его дверца – из прессованного картона с ламинированной древесиной и пластиковой ручкой – криво висела на уровне пола. Что-то в шкафчике глухо стукнуло, и дверца приоткрылась.

Весь в собственной слюне, Тревис перекатился и, перенеся вес тела на правый локоть, уставился на дверцу.

Стук раздался еще раз.

Гаечный ключ в ящике с инструментами?

«Или, – подумал он, – это голод рвется наружу?»

Он закрыл глаза.

В голове у него вновь послышался женский голос, который он слышал до этого утром, – он раздался шелестом шелка о кожу: «Что ты видишь, Тревис, когда остаешься один в темноте? Что ждет тебя в шкафах твоих пустующих, гниющих комнат? В тех местах, которых не помнишь, в тех снах, которые хочешь забыть…»

Теперь, по-прежнему не открывая глаз, он увидел клетку со стальными прутьями – и что-то большое и страшное в самом дальнем и темном углу. Что-то…

мимолетное

…чудовищное. Он слышал, как оно дышит, низко, глубоко, и он знал, что если откроет глаза – то увидит его, там, в шкафу. Оно выползет на свет.

«Не буду смотреть», – решил он.

«Посмотришь, – произнес женский голос. – Посмотришь, и тебе это понравится. Т-Р-Е-В-И-С».

Он пнул дверь – та захлопнулась.

После этого встал и, убрав простыни с матраца, завернул их в одеяло. Намочил тряпку и вытер кровь со стенок и потолка спальной полки – точно так же, как вымыл руки, когда к нему постучалась женщина, с жидким мылом и водой из канистры, которая хранилась под раковиной. Тряпки, вместе с одеялом, простынями и бумажными полотенцами, которые он использовал, чтобы вытереть рвоту, он засунул в черный полиэтиленовый мешок и завязал его. Потом выбросил мешок на помойку.

Позднее, надев чистую белую футболку, джинсы и шляпу, вышел в тень кирпичного козырька перед офисом мотеля, где стояла и ржавела пара неработающих насосов. Он прятался от солнца, наблюдая за тем, как оно поднимается по небу. Выглянул в бассейн, забитый перекати-полем и выброшенными обломками чьей-то жизни. «Некоторые пространства следует опустошить», – подумал он. Извлечь из них вещи, как воспоминания. И если они не нужны – выбросить.

Вниз по дощатому настилу, где начинался ряд из шести домиков мотеля, откуда-то явился рыжий кот без хвоста и сел, с прищуром уставившись на него.

– Привет, котик, – сказал Тревис.

Кот отвернулся.

Он низко надвинул шляпу и, не обращая внимания на боль в бедре, на мигрень, на беспокойный желудок, думая, что больше всего ему сейчас требовалось лишь время – время извлечь из памяти последние свои двадцать четыре часа и, возможно, это место могло ему в этом помочь, Тревис вышел из тени козырька и принялся за работу в бассейне.

В десяти милях, в убежище Божьего домика Сэнди Гаскин стоял между поваром Диего и его женой Росендо. Мальчик держал псалтырь и пытался водить пальцем по строчкам, но стихи были на испанском, а он читал по-испански слишком медленно, поэтому старался поспевать как мог, проигрывая у себя в голове припев старого гимна на английском. Он посмотрел на Росендо и увидел, что та пела, не заглядывая в псалтырь, сосредоточив карие глаза на грязном окне над купелью, где на стекле сверкало цветное изображение Иисуса, идущего рядом с агнцем. Росендо держалась за разбухший живот. Она ждала своего первого ребенка, и Сэнди знал, что Росендо скоро придется уйти из кафе, чтобы заботиться о малыше, и мог только гадать, вернется она или нет.

Диего заметил, что Сэнди смотрит на Росендо, и подмигнул ему.

Сэнди поправил на себе воротник.

Когда песня закончилась, прихожане уселись и зашевелились так плавно, что их тела, казалось, трепетали, как крылья. За кафедрой, под витражом, открылся занавес, и за ним в небольшой крестильне стояла мать Сэнди в белом халате, а рядом – старый пастор. Сэнди слышал слабое журчание купели и видел солнце, сияющее сквозь окно над ним. Свет падал на поверхность воды, а та отбрасывала на лицо его матери цветное отражение.

– Братья и сестры, – возвестил пастор, – сегодня мы приветствуем новую жизнь с нашим спасителем, встречаем нашу сестру, Аннабель, в исцеляющей купели Христовой крови. Ибо его кровью мы все очищены.

Старик взял Аннабель за руку и, улыбнувшись, произнес нараспев:

– Annabelle Gaskin, debido a su profesión personal de fé en nuestro Señor Jesucristo, está bautizada en el nombre del Padre, del Hijo y del Espíritu Santo[7].

И с изящностью танцора старый пастор опустил мать Сэнди в воду, а потом она воспрянула, вся мокрая и обновленная.

В дубовой роще за церковью стояли металлические складные столы и морозильные лари. Аннабель, все еще с влажными волосами, Диего, Росендо и женщины, работавшие в церкви, подавали прихожанам фриджоле и свинину в зеленом соусе на горячих сковородах. Люди проходили мимо, держа бумажные тарелки, с литаниями теплых пожеланий. Аннабель улыбалась им в ответ, благодарила каждого за их доброту и дрожащими руками накладывала еду им в тарелки. Время от времени ей приходилось убирать с лица прядь влажных волос. При этом она следила за мальчиком, который сидел один на погосте за церковью, где колючая трава сменялась юккой и красным мескитом. Мальчик сидел на могиле отца и наблюдал за кучкой старших мальчиков, которые гоняли мяч поодаль.

Она взяла тарелку для сына и села рядом с ним. Мальчик обхватил одной рукой подбородок, а второй срывал бурую траву, поднимал ее к лицу и сдувал прочь. Аннабель сунула палец в правое ухо и пошевелила им. Получился влажный звук. Она ожидала, что мальчик улыбнется, но он не стал.

Сэнди держал на коленях бумажную тарелку с фасолью и свининой.

– Почему ты никогда не поешь в церкви? – спросил он.

– Потому что мне не нравится петь.

– Почему?

– Не нравится мой голос.

– А что с ним не так?

– Он звучит так, будто я не верю в то, что пою, поэтому лучше мне не петь.

– Это правда, что поется в песне? – спросил мальчик.

– В какой песне?

– Которую они пели перед тем, как тебя крестили. Что однажды мы все окажемся на небесах у реки.

Она задумалась над ответом.

– Надеюсь, – сказала она.

Мальчишки, игравшие на поле, вдруг закричали и рассмеялись, и Сэнди сказал:

– Иногда я это себе так представляю, но когда я здесь, у его могилы, то я думаю о его теле, которое лежит под нами, в том ящике, и тогда мне в это не верится. Я уже не представляю этого, как бы ни старался. Но дома или в школе легче. Или в церкви, когда все вокруг поют. Просто закрываешь глаза и видишь. Но здесь, где его имя написано на камне, это больше кажется сказкой на ночь.

Аннабель перевела взгляд с сына на надгробие мужа, где в граните было высечено имя: «ТОМ ГАСКИН». Так неопровержимо. Она посмотрела мимо старших мальчиков с мячом, мимо низких холмов, усеянных выжженным кустарником, и вдруг ощутила, как тепло и надежда на спасение ее бессмертной души сходят на нет, словно последние отблески света – с наступлением ночи. «Все смывает», – подумала она и почувствовала, как на глаза навернулись теплые слезы.

Она прижала сына к себе и поцеловала его в макушку.

– Может, я тоже не всегда могу так это все представить, – сказала она, – но сегодня особый случай, и я вижу, как твой папа стоит на берегу той реки, точно как в песне. И он ждет нас. Он выбрал для нас всех хорошее место, чтобы прийти посидеть и устроить пикник. Только мы втроем. Он улыбается. И знаешь…

Она закрыла глаза, чтобы не заплакать, и в наступившей на мгновение тьме увидела реку, о которой говорила, и вода там выявилась непрозрачной. Она не сверкала в кристальном свете солнца, и ее мужа было не увидеть на ее опустошенных берегах. Река, по сути, была вялой лентой крови, и, чего Аннабель не могла рассказать ни пастору, ни Диего или Росендо, ни даже собственному сыну, было то, что она никогда по-настоящему не верила, что подобная река сможет спасти ее саму. Сегодня она окунулась в это обещание, чтобы дать сыну надежду, которая была ему так нужна, надежду на то, что в этой эфемерной жизни существует такое место, где мальчик снова увидит отца и болезнь не разлучает сыновей и отцов, и жен и мужей. Но на самом деле, она считала все это жестокой ложью и знала, что легко может утонуть в этой реке, но она не могла позволить ее водам себя увлечь.