В долине солнца - Дэвидсон Энди - Страница 2

Она улыбнулась и сдвинула его черную шляпу повыше на макушку. Провела пальцами вниз от линии волос и вдоль кривого носа, задержалась на губах. Чувство от ее прикосновения было как от пробующего добычу змеиного языка.

Он сжал нож чуть сильнее.

Она обхватила его руку ладонью и надавила ему на запястье, будто меряя пульс, и слегка покрутила пальцы, будто подбирая шифр.

Разряд пронзил его, словно он тронул рукой электрическое ограждение. Он дернулся и опрокинул пиво – оно вылилось и растеклось по полу. Зрение застлали красные пятна, как если бы он посмотрел на солнце. Затем все побелело. Точно упал занавес, тонкая оболочка, сквозь которую мир выглядел тусклым, как пар после дождя, поднимающийся над горячей дорогой, или как его собственное дыхание, от которого запотевает лобовое стекло. Но в следующий миг все вернулось – так же резко, как исчезло. Только теперь он чувствовал себя медлительным и отупелым, будто не был больше собой.

Она приблизилась губами к его уху и прошептала:

– Я знаю, как тебя зовут, мальчик.

Ее дыхание было отвратительным, будто что-то в нем было не так, испортилось где-то в глубине.

С ним что-то происходило, что-то…

чудовищное

…переломное.

Не выпуская его руки, продолжая улыбаться, она подняла его со стула, и вот он уже выходил из-за стола, спотыкаясь, за ней вслед, не в силах противиться тому, как она вытащила его из бара в темноту. Старуха тем временем так и не отвлеклась от своего виски, а бармен не оторвал взгляда от кроссворда.

Мужчина в коробке все пел и пел.

Оказавшись снаружи, они плыли, взявшись за руки, будто подростки в каком-то фильме. За гравийной стоянкой бесконечно тянулось пустынное шоссе вдоль потемневших полей. Для него весь мир превратился в одну искаженную картину. Он едва чувствовал землю под ногами, а звезды на небе мерцали и расплывались, становясь длинными и прямыми линиями света, будто само время вытягивалось до предела. Она рассмеялась и сжала его руку. Он медленно перевел взгляд на свой «Форд», припаркованный в луже оранжевого света рядом с кустами на краю парковки. На кузов, нагруженный его «Роудраннером». На свой крошечный жалкий…

дом

…кемпер.

Она взяла его под руку.

– Покажешь мне?

Каждое ее слово загибалось, будто краешек горящей бумаги, и улетало в ночь, становясь звездой на небе.

– Покажи мне то, чего не видели другие.

– Другие, – повторил он. Слово прозвучало будто из глубокого пустого колодца.

Она сжала его руку сильнее, и он почувствовал в ней неожиданную силу.

«Не девочка, – подумал он. – Что-то другое».

– Покажи мне, убийца, – сказала она, снова приблизившись к его уху, и на этот раз он узнал запах – красный металлический запах, который он чувствовал еще мальчиком, когда его отец наклонялся над его кроватью, чтобы пожелать ему спокойной ночи после смены на скотном дворе.

Она села на металлическое крыльцо кемпера, раздвинула ноги и легонько провела пальцами по бедрам, задирая подол платья. Он увидел голубую паутинку вен на мягкой бледной плоти.

Услышал, как в них пульсирует кровь.

– Я хочу посмотреть, – сказала она. – Где ты спишь. Где ешь.

Она разгладила платье – он удивился тому, как ее руки не покрылись кровью от прикосновения ко всем этим цветам, – и поднялась. Она медленно, лениво обошла его кругом, а он поворачивался за ней, но никак не мог догнать. Затем пошатнулся. Посмеялся над собой. Она ускорила шаг, сделала еще круг. И еще. Он старался не выпускать ее из виду, она оставалась на краю поля зрения, но все время ускользала. Гравий хрустел у нее под ботинками, точно крошечные кости. Его ноги слабели. Голова кружилась. Еще круг. И еще. Пока она не превратилась лишь в проблеск, напомнив ему старомодную машину, которую он ребенком видел на ярмарке, где сквозь проем в форме скачущей лошади сверкала молния. Он опять пошатнулся, опустился на колено и завалился назад. Все вокруг исчезло, а когда вернулось – ее лицо заполняло весь его обзор. Она наклонилась над ним, упершись руками себе в колени и быстро, неглубоко дыша, словно ребенок, запыхавшийся от веселой игры. Звезды за ее спиной продолжали вращаться.

Она оглянулась через плечо на его кемпер.

– Вынь ключ и открой дверь, – проговорила она между вдохами, смахнув волосы с лица.

Он сунул руку в карман под собой и нащупал брелок в виде кроличьей лапки и два ключа. Черный клочок пуха и металл – брелок напомнил ему, что он по-прежнему часть реального мира. Она протянула руку. Он принял ее и в следующий миг уже стоял на ногах, будто его подняло сильным порывом ветра. Он сделал шаг в сторону, с трудом сохранил равновесие.

– Черт, – проговорил он. Затем почувствовал, как ее пальцы переплелись с его, и вот уже он мог стоять, не боясь упасть. Их руки слились в одну.

«Ну давай, вперед», – сказала она.

Только она не произнесла этого вслух, так ведь?

Он достал ключи, и вместе они преодолели небольшое расстояние до кемпера, затем ключ отыскал замок и плавно вошел.

Дверь открылась наружу.

Он отступил назад, и ее руки в его вдруг не оказалось.

Тревис осмотрелся по сторонам.

Он стоял один.

Ее нигде не было.

Воздух на миг похолодел, и он увидел пар от своего дыхания.

Пришлось ухватиться за ручку двери, чтобы устоять на ногах.

Он услышал смех – будто перезвон музыкальной подвески в летний день.

Справа он увидел фигуру.

Она стояла в дюжине футов, на границе света лампы, чопорно сцепив руки за спиной. Она словно была там всегда, изгибая губы в легкой холодной улыбке, в белом платье, всем в…

крови

…цветах.

В темноте пронесся сдавленный вой молодого койота.

Ему ответил другой.

– Кто ты? – спросил он у нее.

Она подошла поближе, покрыв расстояние между ними одним шагом. Он знал, это произошло на самом деле, хотя и не имело никакого смысла, а напоминало больше потерянный отрывок записи на пластинке, когда игла перескочила канавку: это было неважно, песня продолжалась все равно. Она протянула руку ему за спину. Провела указательным пальцем по ярлыку с буквами на задней части его ремня. Прошептала каждую букву: Т-Р-Е-В-И-С. Но ее губы не шевелились – только расплывались в ухмылке все сильнее. Затем она вскинула острый подбородок к ночному небу, к тонкому серебряному месяцу, и он на секунду подумал, что она сейчас завоет. Но она только сказала:

– Меня зовут Рю.

– Рю, – повторил он низким голосом. – Откуда у тебя такие зубы, Рю? У тебя их, наверное, тысяча…

Она поцеловала его. Когда их губы соприкоснулись, он вмиг почувствовал, будто прикоснулся языком к батарее или к ледяному кубику, или к влажному комку вонючей земли.

Она легко поднялась на металлическое крыльцо и вошла в тесное пространство кемпера, все время улыбаясь, и он в последний раз взглянул на нее оттуда, где стоял, под звездным небом. Она же обернулась и исчезла в темноте кемпера. Мелькнула только белая ножка и изгиб икры, острой, как коса, и уходящей в красный пенек ботинка.

Он посмотрел на звезды.

– Тревис, – позвала она нежно, невидимая в черной пасти кемпера. – Иди ко мне. Прошу тебя.

«На этот раз, – подумал он, – на этот раз все, может, будет по-другому. Она не та, но я это знаю. Я это знаю, и поэтому все будет по-другому».

Он поднялся по ступенькам и закрыл дверь.

И снова остался один.

Оранжевый свет лампы сочился сквозь крошечные окна. Тени выливались из всех углов и шкафов из ламината. Воздух стоял спертый. Он услышал звон пустого стакана в раковине – кемпер застонал и смолк. Он не шевелился. Прислушался. Повисла тишина, как в бамбуковом лесу, подумал он, высоком и густом, где не видно неба, и только тяжелая артиллерия сотрясает землю где-то далеко, и звуки боя затухают, а слышно лишь птиц и его собственное колотящееся сердце. Однажды он, инстинктивно бросившись бежать, попал в подобное место, и с тех пор этот инстинкт распространяется по его телу, будто разливающееся чернильное пятно.