В долине солнца - Дэвидсон Энди - Страница 15

– Как думаешь, па успеет, пока не начнется? – спрашивает мальчик.

– Может быть. Но нам лучше быть готовыми к тому, что не успеет. Выйди в амбар и помоги Мэттью со ставнями.

– Есть. – Мальчик спрыгивает с крыльца и рысью устремляется через двор.

Она касается медальона у себя на шее – медальона своей матери, подаренного ей отцом после того, как матери не стало прошлой зимой. Внутри него фотографии ее самой и старшего брата, Мэттью. Вдалеке, на фоне пурпурного неба, она видит мужчину, бредущего вдоль дороги в их сторону. Еще один голодный рот из Шони или Форт-Смит. Еще одна душа, ищущая работу и кров, полагаясь на слухи. Кто-то высокий и худой, в цилиндре. Силуэтом напоминающий Авраама Линкольна.

«Да поможет вам Господь, – думает она, – не угодить в ловушку того, что грядет».

Она обходит дощатый дом снаружи, закрывая ставни и запирая их, думая про себя, что если ветер подует так сильно, как говорят в Бивере, то никакой крюк или засов их не сдержит. Дом, как и земля, на которой он стоит, видал и лучшие времена. Доски давно утратили свою краску, лишь несколько пятен сохранилось на карнизах и по углам, под подоконниками. Остальное стерло время. Даже раствор между кирпичами, из которых сложен дымоход, обратился в пыль.

Закрыв ставни, она возвращается на кухню и помешивает в кастрюле тушеную говядину, которая кипела на плите. Вскоре входят Мэттью с Джоном: старший – высокий, стройный и поджарый, под поношенным комбинезоном видны мускулы, младший – руки в карманы, на одном из его чрезмерно больших полусапог развязан шнурок.

– Все сделали, – сообщает Мэттью. – Сегодня он не вернется. Из-за бури не поедет.

– Если он ее слышал, – говорит она.

– Слышал. И наверняка уже видел.

– Может, пригонит ее домой, – говорит Джон.

Руби протягивает дымящийся ковш с тушеным мясом.

– Хлебни-ка.

Джон берет ковш обеими руками и отпивает. Она опускается на колено и завязывает ему шнурок.

– Не стоит тебе разносить эту грязь по дому, Джон Гудвин, – говорит она.

Мэттью засовывает руки в карманы комбинезона и выглядывает в окно. Всматривается между ставнями.

– У па нет шансов. Он не дурак. Придется им спрятать того теленка и закрыться. Брат Джордж не позволит ему ехать в бурю.

– Ты и сам, братик, не глупый, Мэттью Гудвин, – говорит она, подходит к нему сзади и касается его густых темных волос над загривком, вплетает в них пальцы.

– Пока па нет, хочешь поиграть во взрослых? – спрашивает он. Он не улыбается, но в его голосе слышна веселая нотка. Он говорит так тихо, что их брат, продолжающий пить бульон из ковша, этого не слышит.

– Почему тебе нравится говорить так грубо? – говорит она.

– Давайте уже есть, – зовет Джон, стоя у плиты.

– Разбуди своего младшего брата, и пусть тоже идет, – указывает она.

Мальчик кладет ковш рядом с плитой и входит в спальню, которую делят трое братьев.

– Руби, – зовет Мэттью тихо.

Она берет его за предплечье, чуть выше локтя, и чувствует его теплую и твердую плоть.

– Грех, – говорит он, – как он есть. Если па когда-нибудь узнает, не знаю, что он сделает.

– У меня ребенок, – говорит она.

В другом конце комнаты, на сосновой полке над камином, отсчитывают секунды фамильные часы. Из спальни слышно, как Джон разговаривает с Люком, младшим братом, как он говорит ему надеть рубашку, а Люк бормочет свои вопросы, некоторые – связные, другие – совсем бессмысленные. Не считая этого, в их фермерском домике стоит самая оглушительная тишина за все времена – даже считая день, когда их мать лежала перед очагом в сосновом гробу.

Мэттью – с обмякшим, побелевшим от страха лицом – открывает рот, намереваясь заговорить, но прежде чем он успевает что-то сказать, раздается стук – будто сердцевина сосны затрещала на костре.

У Руби на глаза навернулись слезы, она отняла руку от брата.

Оба смотрят на дверь.

– Все-таки вернулся, – говорит она, вытирая глаза.

Еще стук, три уверенных удара.

– Возьми себя в руки, – указывает Мэттью. – Потом поговорим. – Он направляется, чтобы ответить на стук, но останавливается. Оборачивается и касается ее щеки – она запомнит это на долгие годы, его последний жест, самый нежный и заботливый из всех. Он проходит кухню и – ровно в момент, когда раздается еще три стука, крепкими костяшками по мягкой сосне, – открывает дверь.

Она вытирает глаза передником и видит, через сетчатую дверь, мужчину, но это не ее отец. Это тот бродяга с дороги, с черным цилиндром в руке и сверкающей лысой макушкой. Он тихо обращается к Мэттью, но Мэттью ничего не отвечает, а стоит, выпрямившись и держа руку на двери, не открывает сетку. Она сразу понимает, что это за человек, бледный и изможденный, не похожий на остальных, кто пересекал этот порог ради супа и воды. Этот другой. Худой и потрепанный, верхняя пуговица на рубашке расстегнута. На цилиндре с одной стороны разошелся шов, и он зияет, будто отвисший рот. Она входит в проем кухни и опирается на раму, скрестив руки, и видит, что мужчина стоит в потрепанном пиджаке, носки его ботинок отклеились от подошв, но ухмылка на вытянутом, узком лице будто намекает: это все какая-то затейливая маскировка, какая-то шутка. Он смотрит поверх плеча Мэттью и, продолжая говорить с мальчиком, подмигивает ей. Улыбка его отвратительна.

– Кто это? – спрашивает Джон из-за ее спины. Он стоит за ней и держит Люка за руку. Люк, ему всего четыре, наблюдает, засунув в рот большой палец.

– Идите в спальню, – приказывает она. – Уходите, закройте дверь и не выходите, пока сама вас не позову. Слышите?

Джон кивает и увлекает малыша за собой.

Снаружи поднимается ветер, распахивая ставни на окне в гостиной. За ним, на горизонте, она видит что-то похожее на огромное темное облако. Низкое и беспокойное, оно быстро приближается.

– Тут сейчас все разнесет, – замечает мужчина из-за сетчатой двери, говоря это Мэттью за плечо, с неподвижной улыбкой. – Там у вас супом пахнет?

Мэттью поворачивается и смотрит на нее, взгляд у него странный и отрешенный. Он, будто лунатик во сне, тянется к крюку, отпирающему сетку.

– Нет, – возражает она, желая закричать, но выходит лишь шепот.

Крючок выскальзывает из защелки.

Бледный человек открывает дверь и входит в кухню, мимо Мэттью, который закрывает за ним дверь.

– Спасибо, сэр, – говорит он, не сводя глаз с Руби.

Ей не нравится, как звучит голос этого незнакомца. Он высокий и тонкий, и хотя улыбка его дружелюбна, в глазах стоит холодный блеск.

«Он сам дьявол, – думает она. – И он пришел за наши грехи».

Улыбка незнакомца становится шире, и Руби слышит голос у себя в голове – мужской голос, его голос, догадывается она, хотя его губы остаются неподвижны.

Да, маленькая. Сладкие грехи.

Застыв на кухне, она вздрагивает от воспоминания, которое незнакомец будто вынимает из ее разума и сердца, – о ее величайшем стыде, о той ночи, когда они с Мэттью принимали роды у собаки в амбаре, а потом лежали на чердаке, любуясь звездами и стараясь забыть о тяготах наступающего дня. О том, как она читала любовные стихи в книжке из библиотеки, весь этот вздор. «Я тут не все понимаю, – призналась она, листая книгу, – хотя другие понимают. Что-то я просто чувствую. Вот тут». Она взяла руку Мэттью и прижала к своему сердцу. «И тут, – сказала она и сдвинула его руку ниже, к своему животу. – И тут». Еще ниже. Это казалось таким естественным и таким скорым после ухода матери, при щенятах, сосущих свою мать на нижнем уровне амбара, – перекатиться в его объятия…

На дом обрушивается грохот, и окно гостиной взрывается.

Руби кричит, и Джон в спальне тоже.

Мэттью выкрикивает имя Руби.

Дом погружается во тьму.

Она чувствует, как земля с песком впивается в ее голые руки и лицо, пока она идет по коридору к гостиной. Двигаясь на ощупь, она ударяется голенью о швейный стол матери – за которым та шила себе одежду на лето, платья из лоскутков ткани, дешево купленной в городской лавке. Она достигает ставен, надеясь закрыть их от бури, и тогда слышит крик Мэттью. Пронзительный, полный ужаса. Она зовет его по имени, перекрикивая рев, словно товарный поезд, сотрясающий стены и половицы. Она прощупывает в темноте стену, пока ее кулак не смыкается на дверной ручке – чулана у передней двери, где, помнит она, ее отец хранит дробовик, которым отпугивает людей из банка, только он не держит его заряженным. Как только она оказывается внутри, дверь захлопывается в кромешной тьме, и она не видит даже полок, пусть на них все равно лежит только каменная соль. Она шарит по полке над головой в поисках керосиновой лампы и коробка спичек. Она знает, где те хранятся, всегда рядом, всегда поближе к стене. Присев на стопку запасных дров, ожидая, пока привыкнут глаза, она чиркает спичкой и зажигает фитиль – и в разлившемся маслянистом свете накрывает фитиль колпачком, чтобы сбавить пламя.