Другой Путь (СИ) - Марков-Бабкин Владимир - Страница 19

— Семьооон! —

— Да, барин — в этот раз без задержки отозвался камердинер, — кофе готов!

— Вели срочно карету заложить! — сказал граф Бестужев-Рюмин чётко.

— Квадригу?

— Шестёрку! — отрубил граф, — Лучшую!

— Сделаем, — сказал, пятясь от барского гнева слуга и поспешил выполнять.

Он повернулся с взволнованное жене.

— Не беспокойся, лапонька, но, иди быстро собираться, — постарался успокоить он её, — что бы там молодые не решили на нас вины нет. И сути дела мы не узнаем пока не приедем.

Анна кивнула и ускоряясь пошла переодеваться.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 14 июля 1743 года.

Мы с Настей шли по ручку по парку. Настя плакала и едва не падала.

— Петенька, что теперь будет?

— Что будет, то будет, я тебя не оставлю.

— А матушку? — в какой раз за время пути из Петербурга спросила фаворитка.

— Что смогу — сделаю, если вины на ней большой нет, — говорю твёрдо и ободряю, положив свою правую ладонь на её держащую мой локоток руку.

Мимо торопится пройти обер-прокурор Шаховской. Остановился. Приветствует. Кланяется. Лицо озабоченное. Киваю ему в ответ.

Матушка ждёт под дубом, переминаясь с ноги на ногу.

Подходим.

Нас окидывают взглядом.

Настя, сделав вслед за мной реверанс, прижимается ко мне.

— Что, голубки? Спешили? — строго и с какой-то обидой говорит Императрица.

Вот так. Ни «здрасте» тебе, ни «со свиданием».

Матушка на взводе. Шаховской, крыса Синодская, чем-то Её то прогневал?

Не вовремя.

Но, говорить надо.

— Ваше Императорское Величество, — начинаю я официально.

Лицо Императрицы разглаживается. Брови идут вверх.

— Чего это ты Петенька, так официально? — с опасением, но и с какой-то заботой говорит тётка, — уж, не руки ли Анастасии просить хочешь?

Рот чуть скривился, а глаза смеются.

— Нет, что Вы, Матушка, — опешив выпаливаю я.

Чувствую, что Ягужинская чуть отстраняется и снова приседает.

— И правильно! За такого причудника как ты, я Настю не отдам, — говорит, чуть не смеясь Елисавета Петровна, — говори зачем поспешали!

Что же Шаховской такого наговорил что тётку так не отпускает?

Как бы снова не осерчала, как от Насти всё узнает, да в подробностях!

— Елисавета Петровна, — вдруг начинает Настя дрожащим голосом, — я Пете утром сказала, и мы хотели бы Вам…

Она запинается. Смотрит на меня. Я киваю.

Матушка напрягается.

— О заговоре сообщить, — выдыхает Настя, — но, Петя о нём с моих слов только пару часов как знает.

Лицо Императрицы наливается краской.

— Так, Петр Фёдорович, иди-ка ты погуляй, — говорит Матушка размеренно и спокойно.

— Но, Матушка, — пытаюсь возразить, глядя на Настю.

На смотрит на меня умоляюще, но кивает.

— Иди, иди, — говорит Императрица, — а мы пока с Настенькой поговорим и вместе до Зверинца прогуляемся.

Елисавета Петровна подманивает шатающуюся Ягужинскую ручкой. Берёт под локоток и кивает мне в сторону дворца.

Я стою не понимая, как поступить.

— Иди уже, Петруша, не трону я твою подружку, не трону, — делово, но по-свойски говорит тётка.

Я киваю.

С трудом мне удаётся повернуться и обратно пошагать.

Если тётка возгневается, то и сам я могу получить. Но, то не страшно. Снова посижу во дворце, да опыты поделаю. А вот Настя и мать её могут и головы лишиться. А я обещал защитить. Но чем больше-то им теперь поможешь?

Да, трудно носить Корону, но как же трудно следующим в очереди за ней стоять! Тётка сие знает. Был бы я у неё не единственный наследник — жил бы сейчас в Швеции сыто и спокойно. А тут, без дураков, много есть желающих мою шею на гвардейском шарфике поднять.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. КАМЕРНАЯ СТОЛОВАЯ.14 июля 1743 года.

Тётка с Настей гуляли часа полтора. Фаворитка моя (или уже подружка?) пришла усталая и зарёванная, но спокойная. Императрица запретила пока нам говорить.

Молча начали обед с тётушкой, а тут Бестужевы приехали. Велено им было ждать. Настю из фрейлинской не выпустили. Видно, было как напряжена Императрица. После первого она встала, велела мне продолжить обед, а гостей в Малую Гостиную проводить, да прислать писаря да двух слабо понимающих арапов с ятаганами. Мино меня пронесли скипетр и малую Корону. Видно, Матушка намерено суд да расправу чинить.

Во дворце всё замерло. Но, ора или ли плача я не слышал. Дверь зарылась и минуты через три вышел ошалелый Бестужев с рындой. Я видел в открытую дверь как он, разминая пальцы стоял у окна в коридоре, и черный служка был на карауле рядом с ним. Видно, что ошеломлён Михаил Петрович. Не с таким опасением он сюда ехал. А, глядишь ты.

Меня Бестужев не заметил. Чуть позже вывели его супругу. Он было дёрнулся. Но, рында его остановил и их развели в разные комнаты.

Интересно наблюдать за всем этим почти с самой верхушки власти. Совершенно другой объем и ракурс. Это вам не по-гардемарински меж двух столиц на пешкарусе колесить.

От Матушки вышел Ушаков с писарем. Я и не заметил, как он входил или даже приехал. Впрочем, во Дворце дверей много…

Кивнул мне учтиво и ушел в сторону, куда увели Бестужева. Настало видно время и отчиму Насти заговорить.

Матушка вышла уставшая, но спокойная. Интересно зачем она в коридор дверь открытой оставляла? Проверить меня или научить?

Вошла в столовую прямо в Короне. Скипетр служке на подушечку отдала. Руки под кувшином омыла, рушником их и лоб отёрла. Мои рекомендации соблюдает. Простая она всё же баба. Хоть и царственная.

Села на своё место. Подали кулебяку. С чем не понял. Не лезла в горло.

— Что, Петруша, постишься? — сказала, словно кость бросила.

— Наелся я матушка, пока Вас не было, — отвечаю уклончиво.

— Ну раз поел, то слушай, что буду говорить.

Она прожевала кусок, запила вином. Барыня!

— Что Настю привел молодец, — начала тётка, — я тебя боле не подозреваю.

— Меня? — я и не понял, как вырвалось.

— Тебя! Соколик, тебя! — настойчиво сказала тётка, — сама Цесаревной была и знаю, что даже без желания будешь высшей власти искать.

Я замотал головой показывая, что не про меня это.

— Мотай, мотай, — усмехнулась тётка, — на парик, пока усы не выросли.

Она снова приложилась к вину. Я тоже хлебнул. А то что-то в горле пересохло.

— Настю я сама к тебе приставила, да и за ней, кроме того, что раньше не сказала, другой вины нет, — продолжила Императрица, — молода она, а мать её дура, в дружбу верит, да за мужа решила стоять.

Похоже Настя верная бы жена была — в свою матушку.

— Мишку Бестужева сейчас допросят, да и брата я его вызвала, — с какой-то тяжестью сказала Елисавета, — нужны они мне, не хочу их сейчас терять.

Вошел камер-лакей.

— Государыня, там вице-канцлер Бестужев прибыли.

— Пусть ждёт, — ответила Императрица.

Лакей вышел.

Может не время, но развязать узел надо. Решаюсь.

— Матушка, Брауншвейгские — угроза твоему царствованию, пора бы вопрос решать.

— И что ты предлагаешь? — упершись в меня глазами спросила тётка.

— Ты — Царица. Я бы не хотел брать грех на душу, — начал я.

— Мне предлагаешь детей умертвлять? — почти зашипела тётка.

— Нет, Матушка, — твёрдо говорю, не отводя глаз, — предлагаю по-умному, может тебе муж твой сказывал?

Тётка опешила. Но, ненадолго.

— К себе что ли принять? — недовольно спросила Императрица.

— Держи друзей близко, а врагов ещё ближе, — выдерживая её взгляд говорю я, — а Иоанна достаточно прилюдно похоронить, тогда можно как сироту куда и определять…

— Я подумаю, — отрубила тётка, — а ты подумай, племянничек, под кого будут крутить тогда все заговоры!

— Под меня? — я искренне удивляюсь этой мысли.

— Ну, не под твою Катю же! — разводит руками тётка.

При чём тут Катя? Чья же она дочь? Петра? Не дедова, кузена. А, что, по возрасту подходит.