"Фантастика 2025-132". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Панфилов Василий "Маленький Диванный Тигр" - Страница 198

— А что Татьяна Никаноровна? — поинтересовалась мама, — вступая в беседу.

— Кхе… — взгляд переговорщика вильнул в одну сторону, в другую, — Она конечно тово… женщина своеобразная! Ну так и возраст же… Судьба, опять же, непростая.

— Ну так значит как? — нервно поинтересовался он, — Миром решаем, или как?

— Да вы знаете… — я снова переглядываясь с мамой, видя на её губах поощрительную и немного злую усмешку, которую, наверное, человек посторонний и не поймёт, — всё-таки или как.

— Кхе… — кашлянул однорукий, и сипло втянул воздух. Выпучив глаза, он смотрит то на меня, то на маму, и, по-видимому, хочет что-то сказать, но, но не находя аргументов, просто открывает и закрывает рот совершенно как рыба. Ниточки слюны, тянущиеся иногда за губами и звучно лопающиеся, придают ему очень законченный, и пожалуй — органичный вид.

— Участкового дождёмся, — задумчиво сказала мама, и на лице однорукого отразилась смесь сложных чувств, — Хотя… наверное, нет.

— Так это… — закивал переговорщик, лицо которого претерпело очередную метаморфозу, — по-хорошему, значит…

— Не участковый, — будто не замечая этого, продолжила мама, — в город поедем! Сперва — в «Скорую», с травмами…

— Это… — скрипуче вставил свою реплику пейзанин, и снова плямкнул губами.

— … а потом — не к участковому, а к начальству его, — будто не замечая усилий селянина, говорила мама, — и поинтересуемся…

Она не договорила, и, по-видимому, переговорщик самое страшное додумал сам, а вот что… Смяв шляпу, он уставился на маму взглядом, в котором смешалась ненависть, опаска и осторожное желание отойти в сторону, потому как он в этой истории только свидетель. Только!

— А может, в газету? — предложил я, повернувшись к маме, — В «Правду»!

— Или в «Известия»? — как бы задумываюсь, хотя на самом деле, все названия советских газет в эти минуты у меня напрочь вылетели из головы, я и эти-то с трудом вспомнил.

— В несколько зайдём, — предложила мама, говоря как о чём-то как о чём-то уже решённом.

— Верно, — чуть повернувшись, благодарно киваю я, — и поинтересуемся — знают ли они, что на пятидесятом году Советской Власти, фактически в столице нашей Родины, могу быть такие позорные явления!

— Вы это… — переговорщик вскочил, дребезжа голосом и лицом, — ответите! За клевету… и вообще! Против общества идти, это вам…

Он задыхался от страха и ненависти, дыша тяжело и прерывисто.

— Не… нерусь поганая, — выплюнул он, — космополиты безродные[52]! Жиды чёртовы! Мало вас…

Он замолк, уже понимая с запоздалым сожалением, что сказал много лишнего, да и вообще — наговорил… на статью.

— Антисемитизм, — констатирую сухо и болезненно сглатываю. Кстати…

Задрав голову, показываю горло, на котором хорошо видны следы от попытки удушения, будто от неудавшегося повешения. Выждав несколько секунд, опуская голову, и интересуюсь вкрадчиво:

— Это — поговорить? Или попытка убийства на национальной почве?

Не уверен, что эта формулировка сейчас в ходу, ну да и Бог с ней! Хм, ну или Б-г…

— Я бы сказала — погром, — с ледяным спокойствием добавила мама, и, усмехнувшись чему-то, дополнила:

— На пятидесятом году Советской Власти!

Однорукий задышал часто и глубоко, а я, вспомнив, добавил:

— Жидёнка душить пришли… Это как?

— Это… — начал селянин и замер, а я будто наяву увидел, как в его голове прокручиваются шестерёнки, давно проржавелые от безделья. Одно дело — бытовой конфликт, и другое…

— Это Никаноровна! — выпалил он с каким-то облегчением, — Ведьма старая!

Встав зачем-то навытяжку, он уставился на нас взглядом побитой собаки, и от этого мне стало как-то тошнотно. Подобное холопство я никогда не переваривал, да и не понимал, отказываясь признавать себя «маленьким человечком» перед кем бы то ни было, из-за чего в школе, да и позже, у меня бывали серьёзные проблемы.

— Да-а… — протянул я, в принципе не понимая, как дальше вести беседу. Другое время, другие люди…

— Я это… — нерешительно сказал переговорщик, — пойду? Людям, значит, сказать…

— Ступай, голубчик, — отпустила его мама, — ступай…

Пятясь, и не то кивая, не то кланяясь при каждом шаге, он отошёл за угол дома, и несколько секунд спустя калитка деликатно скрипнула.

— … да чтоб я ещё раз! — не столько услышал, сколько угадал я, а затем, уже заметно громче и куда как отчаянней:

— Ты, дескать, человек привычный, в правлении колхоза! — говоривший замолк ненадолго, и мозг подкинул мне картину, как тот, однорукий, достав из кармана портсигар, закуривает и выдыхает едкий табачный дым.

— А того не понимают, — продолжил он монолог, — что иные разговоры — хуже, чем свёклу, мать её, целый день…

— Ась? — переспросил его кто-то, невидимый для нас.

— Хуясь! — резко отозвался член правления, будто кнутом ударил, — Заводи давай! Не день, а чёрт те что! Ну, Никаноровна, ну, ведьма…

Послышался звук плохо отрегулированного движка мотоцикла, удаляющегося вдаль.

— Так и не представился, — мама печально покачала головой.

— Действительно, — поддакнул я, натужно улыбаясь, — никакого воспитания!

Переглянувшись, мы, не сговариваясь, сели пить чай, и время потекло песком сквозь пальцы. Давно уже остыл кипяток, а в розетках с вареньем поселились осы, выев его едва ли не на половину, а мы всё сидим и…

… ждём. Разговоры о чём бы то ни было кажутся неуместными, и, обронив несколько слов, мы замолчали, не сговариваясь. Мама, не опуская кружку на стол, задумалась о чём-то так глубоко, что даже осы, изредка приземляющиеся на руки, оставляют её безучастной.

Я же, напротив, полон сиюминутного ожидания, и, помня о том, что с каких-то точек это место может просматриваться, ощущаю себя, как на пресс-конференции с недоброжелательно настроенными журналистами. Она ещё не началась, но взгляды, изучающие и враждебные, ощущаются буквально физически.

Время ощущается буквально физически, и каждая секунда, очень тяжёлая и кажется, горячая, падает на мои обнажённые нервы. Наблюдая, как движутся тени от предметов, жду…

Наконец, вдали послышался треск мотоцикла и встрепенулся. Он, не он…

— Кхе… — послышалось за калиткой. Он…

— Ма-ам… — говорю шёпотом, трогая её за руку и пробуждая от спячки, — приехал тот… Талейран местный.

— Кхе!

— Входите, — пригласил я, и однорукий, почему-то бочком, вошёл во двор, держа в руках шляпу.

— Переговорил я, значит, с народом, — начал он, не присаживаясь, — и мы решили, что до участкового, оно всегда успеется… кхе!

— У нас, в колхозе… — Талейран всё-таки присел, и, надев было шляпу, снова снял её и завертел в руках, внезапно ставших неловкими, — Да, в колхозе… дома, в общем, пустуют некоторые. Они это… на балансе!

— А с Никаноровной… — он снова повертел в руках шляпу, и, примерившись было положить её на стол, передумал и прижал к груди, кашлянув пару раз, — С Никаноровной неладно получилось, да…

— Мы вот, — уже более уверенно продолжил он, — и решили в правлении, что вам, значит, не стоит здесь… от греха. Переселиться пока, да… а с Никаноровной мы уж как-нибудь сами, по свойски!

Переглядываемся с мамой без слов, я вскидываю бровь, она едва заметно вздёргивает плечо вверх.

— Вы бы того… если бы сразу в правление, то чтобы бы, вы положение не вошли? Сразу бы, значит…

Он врёт, и знает, что мы знаем…

У отца в паспорте стоит какая-то пометка, и здесь, в Подмосковье, местные власти, зная, куда и как смотреть, видят эту пометку, и считают её не иначе как чёрной меткой. Не знаю, как там по закону… но от греха! Самоцензура.

… потому что в правлении, с фальшивым сочувствием отказав за неимением возможностей, нам и посоветовали обратиться к кому-нибудь из жителей частным образом. А они, дескать, ну никак…

Негромко, будто себе под нос, он бурчит, что Никаноровна, она конечно та ещё ведьма, но и мы, пришлые, неправильно себя повели. А если бы, дескать…