"Фантастика 2025-132". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Панфилов Василий "Маленький Диванный Тигр" - Страница 189

Он замолк, разливая кофе по чашкам, а я, хотя и распираемый от любопытства, молчу.

— Раввин, — повторил отец, невидящим глазом уставившись в окно, — А папа моей мамы, мой дедушка — банкир…

— Ага, — озадаченно сказал я, просто чтобы нарушить эту тишину.

— Мама в Революцию пошла, — неожиданно сказал он, — Сперва еврейская самооборона, потом БУНД, а потом, в семнадцатом, к меньшевикам примкнула. Н-да…

— С Троцким знакома была, — ностальгически сказал отец, делая глоток, — Да и… со всеми, в общем. Ну и…

Усмехнувшись криво, он дёрнул плечом, а я, открыв было рот, закрыл его обратно, не находя слов. В голове — пусто, аж до звона! Историю тех лет я знаю неважно, но об антагонизме большевиков и троцкистов наслышан.

Да и с меньшевиками, кажется… и с БУНДом, и… собственно, со всеми! Хм, а ещё и между своими…

— И… — начал я каркающим голосом, собравшись с разбегающимися мыслями, — сильно она… ну, в Революции? Участвовала?

— Да нет, — вздыхая, ответил отец, — совсем нет. Так… восторженная девочка. Семнадцать ей было, какое там серьёзно! Но красивая, да… Не единственная наследница, но…

Пытаюсь собраться с мыслями, но выходит плохо.

— Везде вхожа была, сам понимаешь, — отставляя чашку, вздохнул отец, — Сотни, тысячи знакомых… Большевики, меньшевики, эсеры, анархисты! Все!

— Понимаю… — сдавленно ответил я после короткого молчания.

Отец на это утверждение только усмехнулся невесело, но промолчал, по-прежнему глядя в окно.

— А… дедушка? — сдавленно поинтересовался я, смутно понимая, что и с ним может быть не всё так просто.

— Дедушка? — переспросил отец, старательно глядя в сторону. Киваю зачем-то, будто он может увидеть меня, но папа молчит, и, держа в руке уже остывшую чашку кофе, всё также смотрит в окно.

— Дедушка… — вздохнул он, — мой папа в КОМИНТЕРНе работал, н-да… Немец.

— Кха… — закашлялся я, а отец, всё так же отвернувшись, рассказывал об офицере кайзеровской армии, потомке знатного прусского рода, который, вопреки всему, проникся социалистическими идеями…

— Это мы, значит… с титулом? — ошарашено поинтересовался я у отца.

— Нет, — усмехнулся он, слепо нашаривая папиросы и закуривая.

— Но… ты сам говорил, он старший в роду, — не понял я.

— Они с матерью женаты не были, — снова усмехнулся он, — и… у моего отца жена осталась в Германии. Формально, да и детей у не было, но…

Отец пожал плечами и затянулся, выпустив дым в открытое окно.

— А что не развелись? — поинтересовался я, не желая отпускать тающую мечту о титуле, замке и гражданстве Европы.

— Тогда на это иначе смотрели, — не сразу отозвался отец, — коммунисты, по крайней мере.

— Да… — сделав ещё одну затяжку, он с силой потушил окурок в пепельнице, — и титул с замком достались младшему брату отца. А потом, после войны, когда его повесили по приговору Нюрнбергского трибунала, перешли к его сыну.

— К-как повесили? — не понял я.

— За шею, — спокойно отозвался отец, — Как военного преступника.

— А… — я открыл было рот, но понял, что мне нужно переварить полученную информацию. В голове вертятся десятки, сотни вопросов…

… и ясно только одно — всё очень сложно!

Василий Панфилов

Чужой среди своих 2

Пролог

Состав дёрнулся, и, скрежеща, железной змеёй пополз по рельсам, медленно набирая ход, будто подкрадываясь к жертве. Проехав немного, железнобокий Змей снова дёрнулся… а потом я увидел железнодорожника, подкладывающего под колёса башмак, и почти мистическое очарование момента пропало, как и не было.

Жаль… Я уже почти поверил, что вокруг — страшненький, постапокалипсический, но такой яркий и интересный мир, где на развалинах техногенной цивилизации живут железные драконы, а генетически изменённые потомки людей, ставшие гномами и эльфами, ведут между собой войну за ресурсы и артефакты ушедшего мира.

Вздохнув, снова прислонился потным лбом к нечистому прохладному стеклу, глядя разом вовне и внутрь себя. Вокруг — один сплошной материализм, с железнодорожным социалистическим оттенком, унылый и скучный, чёрно-белый в полумраке начинающегося утра, и до оторопи напоминающий дрянной чёрно-белый фильм, склеенный из плохо сохранившихся кусочков документального кино.

Документальность эта то ли нарушается, а то ли, напротив, подчёркивается разного рода деталями, который полно в обыденной жизни, но которых невозможно прочувствовать в кинохронике.

Нос забивают густые запахи креозота, металла, мазута и всего того, чем богаты железные дороги Советского Союза. Если закрыть в вагоне окна, отрезая дорогу вползающим в любое отверстие запахам, вполне осязаемым и материальным, на смену им придут другие, не менее материальные, и, пожалуй, ещё более удушливые — немытых тел, перегара, махорочного дыма и чёрт те какого груза, перевозимого в баулах, корзинах и мешках.

Мешки эти повизгивают, квохчут, растекаются подозрительными пятнами и пахнут травами, ягодами, начавшимся портиться мясом, навозом и сивухой разом. Ничего нового. Всё тот же барак, только более концентрированный, акцентированный, вставший на колёса и двигающийся через страну.

— Да ёб… — окончание экспрессивной фразы железнодорожника в оранжевом, замызганном донельзя жилете, скрыл гудок паровоза. Да собственно, и начало…

Не то чтобы мне было хоть сколько-нибудь интересны жизненные перипетии железнодорожных рабочих и паровозных бригад, их замысловатые отношения с начальством и между собой, переходящие вымпелы, социалистические обязательства и собственно судьбы… Но мне так скучно, вязко и тоскливо, что мозг, не зная, чем себя занять, хватается за любую ерунду.

Вот уже несколько часов наш состав движется или вернее — НЕ движется в мешанине ему подобных, напоминая мне идущую на нерест рыбу, задыхающуюся в толчее. Несколько часов, как мир состоит из запахов креозота, гудков паровоза, бесконечного лязганья и какого-то судорожного, эпилептического подёргивания состава.

Ещё теплится ночь, но добрая четверть пассажиров не спит — уже, или ещё…

Молодые родители слева от меня, поглядывая в окно, и по каким-то, только им ведомым признакам, видя скорое окончание пути, собирают малышей. Те, сонные и тёплые, ничего не понимают, и хотят писать, какать, спать и на ручки…

Дальше — компания работяг, влезшая в вагон на одном из безымянных полустанков уже затемно, пьют и с надрывом обсуждают Линдона Джонсона, агрессивную политику Великобритании, мастера-суку, расценки на работу и похмельное качество самогонки от Петровича по сравнению с портвейном «Три топора» — вперемешку. У них всё — с надрывом, так что ещё чуть, и на груди начнут рваться рубахи, и покатится по вагону безобразный громкоголосый скандал, перерастающий в драку. Но пока — пьют.

С другой стороны компания пропахших дымом и потом мужчин, грязных, бородатых и обглоданных комарами, с огромными рюкзаками и одной на всех расстроенной гитарой, на которой они иногда начинают по очереди что-то наигрывать, и всегда — скверно. Голоса, впрочем, вполне приличные, что несколько исправляет ситуацию, делая её менее артхаусной.

По виду — не то самодеятельные советские туристы из матёрых, не то — шабашники из вовсе диких мест или геологи, а может, и вовсе другой типаж советского человека. Я пока не всегда понимаю, кто есть кто в здешней действительности.

На багажной полке храпит запоздавший дембель, которого вчера всем вагоном поили и кормили так, что у парня, у которого ещё не сошли толком юношеские прыщи, не было никаких шансов. Он оглушительно храпит, и, обожравшийся всего вперемешку, изредка тоненько, но очень звучно пердит, внося немалый вклад в густую, почти венерианскую атмосферу плацкартного вагона. Собственно, претензий к дембелю нет, а так… зарисовочка.

Здесь, в вагоне, вообще много… выпуклого. Народ в этом времени приучен к коллективу, к жизни в стаде, и хотя его, народ, всячески приучают к балету, симфониям и хорошим манерам, тяготеет всё больше к похабным матерным частушкам, да и манеры у многих, представляющие собой смесь незамутнённой деревенской простоты и лагерных ухваток, порой вызывают оторопь.