"Фантастика 2025-132". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Панфилов Василий "Маленький Диванный Тигр" - Страница 178

— Цветы дарил, — завздыхала мама, — красивый мальчик был, и так смущался…

— Да, да… — в такт кивает тётя Фая, — В сорок восьмом… Лагеря прошёл, сбежал, в Сопротивлении воевал… помню, какой он ввалился тогда к нам — грязный, тощий, одни глаза остались! А ничего, уже через месяц на задания ходил…

— А в сорок восьмом убили, — меланхолически добавила она после короткой паузы, — за три дня до Войны за Независимость. Совсем молодой был! Араб, ножом сзади…

— Да, писали… — кусая губу, кивает мама, — Меня тогда, после письма из Израиля, на допрос вызывали, но обошлось. Хотя напугали здорово…

— Я тогда тоже письма писал… — задумчиво сказал отец, — молодой был, наивный! Ничего после фронта не боялся! Просил отпустить меня в Израиль, воевать за независимость страны. Ну и сел… как террорист и член сионистского подполья.

— Многие тогда сели, — задумчиво сказала тётя Фая, — даже если писем никому ни писали. А так… время такое было.

— Время!? — выпалила мать, сжимая кулаки, — Да не время, а люди! Люди делают времена!

Она, явно в сердцах, добавила несколько слов на идише, и, тут же покосившись на меня, сказала строго:

— Ты таких слов не запоминай! Не стоит их вообще употреблять!

— Есть такие люди, ради которых новые слова придумать нужно, — неожиданно сказал отец, как-то очень ловко крутанувший в руках столовый нож.

— Я даже знаю парочку таких, — хмыкнул дядя Боря.

— Парочку? — тётя Фая вскинула бровь, — Я думала, много больше! Ты иногда с работы приходишь такой, что мне жалко становится, что моя фамилия не Даль! За тобой записывать надо, для новой редакции!

— А ты как думаешь? — возмутился тот, отвечая вопросом на вопрос, — Когда нас снабжают по третьей категории[37], а спрашивают так, будто у меня лично — первая!

Разговор перескочил на категории снабжения, и я не то чтобы не слышал раньше этих понятий… Но одно дело что-то отвлечённое, между делом, а взрослые ещё и отмахиваются раздражённо, бросив пару слов, которые, по их мнению всё объясняют, и другое — вот так, развёрнуто и обстоятельно.

— Погодите… — не выдержав, перебиваю дядю Борю через несколько минуть, — это как? Даже когда продукты есть и логистика позволяет, всё равно нельзя? Какого…

Покосившись на маму, не договариваю фразу.

— А вот так! — флегматично отозвался мужчина, — Плановая экономика, слышал?

— Слышал, — озадачиваюсь я, не вполне понимая, что он имеет в виду.

— Вот, — с усмешкой кивнул дядя Боря, — Они, наверху, тоже слышали… и думают, будто понимают, что это значит.

— Ага…

— Отдельные недостатки ничего не значат, — добавил отец, и я не сразу понял, что он кого-то цитирует, — Плановая экономика основана на базовых постулатах марксизма-ленинизма, а учение Маркса всесильно, потому что оно верно!

— Ого… — до меня наконец дошло, что здесь, в СССР, фундаментом всего и вся является идеология, сомневаться в которой просто нельзя. А экономика, да, наверное, и всё прочее, подгоняется, чтобы пусть криво, косо, но влезло в догматические рамки советской идеологии. Хорошо ли, плохо ли…

…неважно! Учение Маркса всесильно, потому что оно верно!

Глава 15

Не «Мы», а «Они»

Незаметно опустела бутылочка пейсаховки, и разговоры взрослых, раскрасневшихся от алкоголя и чувств, стали куда как более откровенными и интересными. Нас с Лёвкой не гонят из-за стола, и лишь изредка, покосившись, приглушают голос или переходят на идиш, на немецкий и польский, а то и на какой-то Эзопов язык, полный иносказаний и недомолвок.

Все эти тайны, по большому счёту, не стоят выеденного яйца. Воспоминания юности, работа, родственники… Разговоры рваные, обрывистые, с одной темы на другую взрослые переключаются, будто нажали кнопку на пульте, и так же легко перескакивают назад.

Весёлые смешки, которыми сопровождаются воспоминания детства, сменяются прикушенной губой или влажными глазами, потому что их товарищи по детским играм и проказам, как и большая часть родни, сгинула, как и не было! Это не блокадный дневник Тани Савичевой, но… страшно.

Пропавшие без вести при эвакуации и отступлении, убитые при погромах, сгинувшие в концлагерях, закончившие жизнь на виселицах с табличкой «Еврей и партизан» на груди, поймавшие пулю, шагнув из окопа навстречу накатывающейся волне в фельдграу, умершие от болезней и голода…

Десятки имён. Не посторонних людей, а дедушек, бабушек, кузенов…

Озноб по коже. Наша семья, да и евреи в целом, в этом не уникальны, но легче от этого не становится.

Понимание, почему евреи так вцепились в Израиль, в собственное государство, пропитывает меня. Страна, которая будет отстаивать (и отстаивает!) интересы твоего народа.

Моего…

Вечер встречи, вечер воспоминаний, каким-то странным образом похож на склеенную из кусочков старую киноленту. То пропадает звук, то вообще ничего не видно и не слышно, то какой-то кадр задерживается на экране несколько минут, и невольно врезается в память.

— Не слишком об этом распространяйся, хорошо? — в какой-то момент негромко просит меня мама, — Ничего такого в этом нет, но…

— Понимаю, — перебиваю, видя, как она мучительно пытается подобрать аргументы, — всё понимаю.

— Хорошо… — выдыхает она и гладит меня по голове, — А позже мы поговорим, обязательно поговорим! Обещаю…

… и снова — разговоры, разговоры…

Мелькают имена, даты и географические названия. Это не эпическое полотно, разворачивающееся специально для нас, а старый кинофильм, записи в небрежно перелистываемом блокноте.

Мельком, очень походя, как о чём-то несущественном, упоминается о том, что мама была в концлагере.

— … облава, а у меня листовка подобранная! Ну и… — она замолкла, подперев подбородок ладошкой.

— Бургомистра тогда у вас взорвали, — со знанием дела кивает тётя Фая, подхватывая с тарелки ниточку капусты, — вот немцы и зверствовали. Одного бургомистра партизаны убили, притом не самого плохого, а народу тогда похватали — ужас!

— Да, — выдохнула мама, — зверствовали… я меньше чем через сутки в товарном вагоне была, в Германию ехала. Благо, еврейку во мне никто так и не заподозрил, и в концлагере я недолго побыла, через неделю уже на ферме работала. А там ничего… в коровнике спали, с телятами. Тепло…

… и снова — советские. Аннексия. Не «Мы», а «Они».

Странно? Да нет… мама и тётя Фая были гражданами другой страны, а их, не спрашивая, освободили. Присоединили.

А потом кого как… дядя Борух, как буржуазный элемент, отправился на одну из Комсомольских строек. На перевоспитание, как ЗК.

Там он и перевоспитывался до сорок седьмого года, а после, в сорок восьмом, отправился на пять лет в Среднюю Азию, где и познакомился с будущей женой, жившей там в ссылке.

Маму, вместе с родителями, сперва уплотнили, потом выселили, а потом её отправили в Винницкую область, в детдом. Подальше, так сказать, от религиозного мракобесия. Религия яд, береги ребят!

А родителей, как буржуазных, националистических и религиозных элементов разом, посадили… При Советах посадили, а при немцах — расстреляли[38].

— Помалкивайте, ладно? — просит нас тётя Фая, и тут же, глянув на ходики, экспрессивно всплёскивает руками.

— Ой-вэй! — а эмоций-то…

— Фая? — дядя Боря, встревоженный, тут же повернулся к ней, готовый… вообще готовый, ко всему.

Меня аж в сердце кольнуло… неспроста такая реакция, она ж годами нарабатывается, и не только от любви к супруге…

«— Лагеря, — приходит понимание, — они ж или в лагере познакомились, или сразу после, когда среди ссыльных и бывших ЗК жили. А народ там ох какой разный… да и скотские условия своё накладывают».

— Скоро люди с работы приходить начнут, — объяснила она понятное всем, кроме меня, виновато погладив супруга по плечу.

— А… да, действительно, — успокоился дядя Боря, на миг прижавшись щекой к её руке.