Тьма между нами - Маррс Джон - Страница 60

Примерно через шесть дней после его исчезновения они приходили ко мне. К счастью, Дилан был тогда под успокоительным. Полицейские сказали, что их камеры зафиксировали его номерной знак в Нортхэмптоне. Я, естественно, все отрицала. Заявила, что он никогда у меня не бывал, и вообще мы больше не общаемся. Даже пригласила их зайти, однако дальше гостиной они не пошли и в гараж, где стояла его машина, заглядывать не стали. Умей я нормально водить, давно уже избавилась бы от нее.

Прежде чем поесть самой, разрезаю пиццу Дилана и кормлю его с вилки. Когда ему нужно попить, прижимаю ко рту пивную бутылку. Такое впечатление, что он люто меня ненавидит, но понимает, что без меня не обойтись. Я была лишена возможности наблюдать, как он растет, и помогать ему осваивать этот мир, так что теперь наверстываю упущенное. Как только он осознает, что тут, рядом со мной — его дом, наручники больше не потребуются. Мы станем обычной семьей.

Играет песня The Day Before You Came[33]. Я слышала ее, наверное, миллион раз, но только сегодня она находит отклик у меня у душе. В ней поется про то, какой тусклой и безрадостной была жизнь героини, пока в ней не появился любимый мужчина, который все изменил. Я влачила такое же жалкое существование, пока Дилан не отправил мне первое сообщение в «Фейсбуке». И теперь у меня есть все, о чем можно мечтать. Мать заперта наверху и больше не может причинить вреда; мой чудесный мальчик в безопасности внизу; отец покоится во дворе и вскоре укроется одеялом из ярких цветов.

Много ли найдется счастливчиков, кому удалось собрать три поколения семьи вместе под одной крышей? Думаю, нет. И я искренне ценю этот подарок судьбы. Мне очень и очень повезло.

Эпилог

Нина

Сегодня утром пришли два романа, которые я давно ждала и хотела припрятать для Мэгги: «Жизнь Пи» и «Цветы на чердаке»[34]. Я вызываюсь разобрать поступления и привычно отношу свою добычу в секцию «Войны и история Британии».

Мысли заняты предстоящим ужином. Сегодня очередь Дилана. В последнее время он выглядит немного бледным, поэтому я планирую купить ему хороший стейк по дороге домой. Надо поддерживать уровень железа в крови, чтобы не началась анемия. А завтра я ужинаю с Мэгги, но там заморачиваться нечего. В последнее время она ест как птичка и больше гоняет еду по тарелке пластиковой вилкой. Не так-то просто прокормить трех человек на одну зарплату, однако все издержки — ничто по сравнению с удовольствием, которое я испытываю, когда вижу рядом самых дорогих для меня людей.

Внезапное появление Бенни пугает меня; на мгновение кажется, что меня застукали за кражей. Он обеспокоен.

— Нина, тебе звонят.

— Кто? — спрашиваю я, торопясь за ним к стойке регистрации.

— Не знаю, какая-то женщина. Говорит, что это очень срочно и что у нее уже нет номера твоего мобильного.

— Уже нет… — повторяю я озадаченно и беру трубку: — Здравствуйте. Я Нина Симмондс. Чем могу помочь?

— О, Нина, слава богу… Это Барбара, дочь Элси.

— Привет, Барбара, — отвечаю я с неподдельным удивлением.

Не могу вспомнить, когда мы общались с ней в последний раз, а уж тем более по телефону.

— С твоей мамой все в порядке? — спрашиваю я с затаенной надеждой, что Элси отправилась на тот свет как-нибудь особенно мучительно.

— Срочно приезжай домой.

— Зачем? Что-то случилось?

— У вас пожар.

— Пожар… — повторяю я машинально, не понимая, о чем она. Возможно, я не расслышала. — Что ты имеешь в виду?

— Нина, — говорит она уже без обиняков, — твой дом горит!

Мэгги

Стою у окна и в последний раз смотрю на нашу улицу.

Все, что мне нравилось когда-то в этом простеньком закоулке и в этом обычном городке, я теперь всей душой ненавижу. Дело не в них, а во мне. И в Нине. Будь у меня второй шанс, я бы все сделала иначе: нашла бы помощь для Нины и спасла бы внука. Из всех наших историй его — самая трагичная. Вдали от нас он жил именно той жизнью, которую я для него всегда хотела. Но он нашел дорогу домой, и круг замкнулся.

Медленно спускаюсь по лестнице на площадку второго этажа. По не известным мне причинам Нина так и не удосужилась заделать дыру, которую я проковыряла в гипсокартоне. Возможно, она просто не видит в этом смысла, потому что больше никто и никогда в дом не войдет.

Отрываю куски картона, проталкиваю их через отверстие и достаю из кармана коробок спичек. Нина так упивалась своей изуверской идеей с тортиком на годовщину заключения, что даже не заметила, как я стащила спички.

Зажигаю их по одной и проталкиваю в дырку. Потом прижимаю ухо к стене и с наслаждением слушаю, как потрескивает огонь. Ковры у нас старые, не огнестойкие. Ими застелены все лестницы вплоть до гостиной, кухни и подвала. Пройдет совсем немного времени, и займутся деревянные двери. Беру памятную шкатулку Нины, разрываю ее содержимое на куски и рассыпаю по лестнице. Зажигаю еще одну спичку и с восторгом наблюдаю, как ее прошлое медленно превращается в пепел. Теперь у нее не останется даже тех первых тринадцати лет невинности, за которые можно было цепляться.

Ухожу в свою комнату и оставляю дверь открытой. Ложусь на кровать и закрываю глаза. Меня немного успокаивает, что умереть придется от дыма, не от пламени. Несколько мгновений легкие будут гореть от угарного газа, пока я кашляю и задыхаюсь, но все быстро кончится.

Больше я ничего не могу для себя сделать. И для Нины. Она считала, что ей в жизни не хватает только ребенка, и если он появится, все встанет на свои места. Увы. На самом деле ей не хватало собственного «я». Но, даже убивая Дилана, она не смогла это признать.

Впрочем, ошибалась и я. И осознание этого дало мне наконец столь желанную свободу, пусть хотя бы душевную. Внутренне я всегда была свободной, в отличие от Нины. Скрывая от нее правду и заталкивая во тьму воспоминания, я держала дочь взаперти в ее собственной голове. Я сама создала и вырастила этого монстра — и теперь хочу вырваться из его хватки.

Впервые в жизни ставлю свои интересы выше Нининых. Беру будущее в свои руки и уничтожаю его здесь и сейчас. Делаю это для себя. В память о внуке. Глубоко вдыхаю и улыбаюсь — мне осталось совсем немного.

Нина

На въезде в наш тупик такси останавливает офицер полиции. Я бросаю двадцать фунтов водителю, открываю дверь и бегу к обгоревшему дому. Меня останавливают еще двое полицейских у желтой оградительной ленты, натянутой через улицу между двумя фонарными столбами.

— Это мой дом! — кричу я, показывая на пожарище. — Внутри мои сын и мать. Где они?

— Подождите, я узнаю, — спокойно отвечает один из полисменов. — Пока пожарные не дадут разрешение, вам придется ждать здесь.

Когда он уходит, другой офицер что-то говорит мне, но я не слушаю. Все мое внимание приковано к двум машинам «Скорой помощи», стоящим за пожарными установками. Четыре фельдшера болтают, ожидая дальнейших указаний. Задние двери машин широко распахнуты, и я не вижу в них ни Дилана, ни мамы. Может, им оказывают помощь в доме?

Оборачиваюсь — и не могу не вздрогнуть при виде того, во что превратился наш дом. Вместо уютного гнездышка, где я любила отца, потеряла и вновь обрела сына, призвала к ответу мать, остался черный обугленный остов, по которому снуют пожарные в желтых защитных робах и касках. Огня уже нет, но видно, что бушевал он беспощадно. Воняет горелым деревом и едким пластиком. Разбитое стекло и черепица валяются на лужайке и тротуаре. В сточную решетку лениво убегает вода, которой заливали пожар.

«Пожалуйста, Господи, пусть с ними все будет хорошо», — повторяю я вслух как молитву в надежде, что Бог хоть раз в жизни проявит ко мне милосердие. «Кроме них у меня никого нет», — шепчу я. И вдруг замечаю, что за мной наблюдают.