Тьма между нами - Маррс Джон - Страница 46

Когда загорается свет, я застываю в ужасе при виде распростертого на полу тела Алистера. В затылке зияет пробоина, которая быстро наполняется кровью. Алая жидкость растекается струйками по волосам и капает на пол. Кровь повсюду: потеки на обоях, брызги на потолке, на ковре быстро растущая лужа. Не веря собственным глазам, я щипаю себя за руку в надежде, что это просто ночной кошмар и я сейчас проснусь. Увы, жуткая картина никуда не исчезает. Это не сон. Судя по остекленевшему взгляду, Алистер мертв. Рядом с ним — брошенная Ниной клюшка для гольфа с металлической головкой.

Наконец ко мне возвращается голос.

— Нина! — кричу я в панике. — Что ты наделала?!

Понимаю, что надо скорее бежать вниз и вызывать «Скорую». Но не двигаюсь с места. Убийца — моя дочь. Когда она второй раз занесла над головой Алистера клюшку, в отблеске света уличных фонарей я разглядела в ее глазах застывшую звериную ярость, подобную которой никогда не видела раньше. Чем она вызвана, какими ужасными событиями?.. Держась за стену, чтобы не упасть, я направляюсь к ее комнате.

Малышка в полном ступоре сидит на краю кровати. Глаза широко открыты и неподвижны, щеки, лоб, пижама забрызганы кровью. Подхожу к ней. Она не реагирует.

— Нина, — повторяю я. Опять молчание.

Дочь не изуверка, у нее нет садистских наклонностей. Тогда что же заставило ее наброситься на собственного отца? Я вздрагиваю от страшной догадки. И сразу сама себя одергиваю. Нет, не может быть… Как мне вообще такое могло прийти в голову?! Это беспочвенные домыслы, вызванные испугом. Алистер и Нина всегда были очень близки, он ни за что не переступил бы черту. Я знаю своего мужа. И не вышла бы за него, будь у меня хотя малейшее подозрение, что он… он… Даже в мыслях я не могу произнести это ужасное слово.

Стараюсь отбросить страшное предчувствие, но оно ширится и растет, подминает меня.

— Моя бедная малышка, — рыдаю я. — Что он с тобой сделал?

Нина не отвечает.

Я падаю на колени и обхватываю руками ее одеревенелые плечи. Прижимаю к себе и чувствую на своей шее едва ощутимое, поверхностное дыхание. Готова сидеть так вечно… Но кто-то должен все исправить. И прежде всего смыть с кожи дочери кровь и грех ее отца.

Помогаю ей подняться; она двигается послушно и безропотно, словно на автопилоте. Дорогу к ванной преграждает тело Алистера. Не хочу, чтобы Нина его видела, но, похоже, она полностью погружена в себя и ничего вокруг не замечает.

Снимаю с нее окровавленную пижаму, сажаю в ванну, включаю теплый душ и намыливаю апельсиновым гелем, чтобы убрать металлический запах крови. Она не говорит ни слова и не сопротивляется. Отвожу глаза от ее обнаженного тела. Надеюсь, Алистер не наведывался к ней регулярно. Сажусь на край ванны, вытираю Нину, помогаю надеть свежую ночнушку и провожаю обратно в спальню. Укладываю под одеяло и сижу рядом до тех пор, пока ее глаза не закрываются.

Возвращаюсь в коридор и остаюсь один на один с неразрешимой проблемой. Стоит ли теперь звать на помощь? Конечно, давно уже следовало бы, но я переживаю за Нину. Какой психологический ущерб это нанесет моей и без того травмированной девочке? Не смогу стоять и смотреть, как ее увозят на допрос в полицейской машине или в психиатрическую лечебницу в машине «Скорой помощи». Кроме того, торопясь смыть с нее ужас произошедшего, я уничтожила улики. Случайно ли?

Я сама все запутала. Привалившись к двери, сползаю на пол и зажимаю рот руками, чтобы ни живые, ни мертвые не услышали моих рыданий. Никогда еще я не чувствовала такой пронзительной, всепоглощающей вины. Как я могла не заметить того, что происходит у меня под носом? Как пропустила тревожные сигналы? Я подвела ее не меньше, чем отец. Она моя маленькая, маленькая девочка, пусть ей уже и тринадцать. А если я потеряла ее навсегда? Что будет, если, проснувшись, она вспомнит, что сделал с ней Алистер, или то, что она сама сделала с ним? Что тогда? Я не знаю. Единственное, в чем у меня нет сомнений, — я не могу позволить одной кошмарной ночи испортить ее будущую жизнь. Я должна все исправить.

Для начала собираю все полотенца и тряпки в доме. Сердце Алистера перестало биться, и кровь уже не течет, однако мою работу это мало облегчает. Так или иначе мне придется заняться его телом, один вид которого вызывает во мне отвращение и ужас. Я замечаю в его волосах какие-то белые ошметки — не знаю, что это: осколки кости или мозг — и с трудом сдерживаю рвотные позывы.

Раскладываю полотенца на полу и, пока они впитывают кровь, выношу из пустующей спальни одеяло. Расстилаю, перекатываю на него тело и плотно закручиваю. Так гораздо лучше, и можно убрать окровавленный ковер. Дальше надо обмотать получившийся куль клейкой лентой, чтобы он не раскрылся. Ползаю вокруг него, словно паук, пеленающий свою жертву, а затем начинается самое сложное. Алистер как минимум килограмм на двадцать тяжелее меня, поэтому тащить его приходится с постоянными передышками. И все равно я еле справляюсь: мышцы горят, дыхание сбивается, мозг отказывается верить в реальность происходящего, когда его голова с глухим стуком ударяется о ступеньки.

Здесь, в этом куле, мой мертвый муж. Всего несколько часов назад, ложась спать, я не сомневалась, что проведу с ним остаток жизни. А теперь мне надо избавляться от его тела…

Я уже готова разрыдаться, однако сейчас у меня нет на это права. Разбираться со своими чувствами буду потом, когда все останется позади.

Добравшись до кухни, я останавливаюсь, чтобы подумать, как быть дальше. Отвезти тело куда-нибудь в поле или в лес и там бросить я не смогу, даже если как-то сумею затащить его в машину. Расчленить и избавиться по частям у меня не хватит духу. Остается только зарыть в саду, как часто показывают в криминальных хрониках. Теперь я понимаю, почему убийцы нередко выбирают именно такой способ.

Беру фонарик из кухонного ящика, кладу его в карман халата и открываю заднюю дверь. Прежде чем выйти, внимательно осматриваю соседние дома: все ли спят. Стаскиваю куль по ступенькам и волочу по тропинке вглубь сада. Сейчас слишком темно, чтобы копать, поэтому я прячу его в сарае.

Возвращаюсь на кухню и по часам на духовке вижу, что уже пять утра. У меня нет сил, но эта адская ночь еще не закончилась. Бросаю окровавленные полотенца в стиральную машину и выбираю интенсивный режим стирки при девяноста градусах. Наливаю ведро горячей воды, собираю все чистящие средства, что есть в доме, и приступаю к уборке. Процесс идет медленно, потому что я то и дело заглядываю к Нине, чтобы проверить, спит ли она.

В 8 утра сижу за кухонным столом, пью четвертую чашку кофе и смотрю из окна на сарай в конце сада. Я уже решила, где закопаю тело, однако сперва надо разобраться с Ниной. Не знаю, как ей помочь. Эти темные воды настолько глубоки, что я в них тону. Может, стоит спросить совета у психиатра в больнице? Но как это сделать, не объясняя причин ее срыва и не рассказывая о последствиях?

— Почему ты меня не разбудила? — раздается голос сзади.

От неожиданности я вскрикиваю и роняю на стол пустую кружку.

Я поворачиваюсь и вижу Нину, причесанную и одетую в школьную форму.

— Ну ты и неуклюжая, — говорит она.

Смотрю на нее, не веря своим глазам. Дочь спокойно берет два куска хлеба и кладет их в тостер.

— Почему в доме воняет хлоркой?

— Я… пролила кое-что. Пришлось убираться.

Нина достает из холодильника пакет с апельсиновым соком и наливает себе стакан. Сижу как на иголках. Она смотрит в окно, и на долю секунды мне кажется, будто она чует, где я оставила тело. Но, даже если это так, ничем себя не выдает. Вместо этого рассказывает о предстоящем школьном дне и о сложном научном проекте, который им задали. Киваю головой время от времени, но, по правде говоря, совсем ее не слушаю. Ее беспечное щебетание никак не вяжется в моей голове с трагедией, которая произошла ночью.

Нина намазывает тосты малиновым вареньем и говорит, что съест их наверху, пока будет собирать учебники.