Призрак Викария - Фуасье Эрик - Страница 8

Это опасение, увы, оправдалось.

Когда, наскоро перекусив, инспектор решился покинуть префектуру, чаша его терпения была исчерпана до дна. Чего уж тут говорить о благоразумии – он больше не мог пребывать в изматывающей неопределенности, ломая голову над тем, что могло случиться с Бордосцем и Образиной. Две ночи и один полный день Валантен постоянно гадал, почему два бандита не дают о себе знать. Определенно произошло что-то непредвиденное. И ему необходимо было выяснить, что именно. Немедленно! К черту осторожность!

Погруженный в свои мысли Валантен, не замечая других прохожих, перешел Сену по Пон-Нёф – на левый берег ему нужно было лишь для того, чтобы заскочить домой за оружием. Он занимал роскошные апартаменты в четвертом этаже буржуазного здания на улице Шерш-Миди – простому полицейскому такое жилье, разумеется, было бы не по карману, но Валантен после трагической гибели своего приемного отца, Гиацинта Верна, случившейся пять лет назад, унаследовал изрядное состояние, а разумные инвестиции на бирже обеспечили ему приличную ежегодную ренту, которая вполне могла бы избавить от необходимости зарабатывать на жизнь. Могла бы, будь на то воля Валантена. Но в полицию он пошел вовсе не ради жалованья.

В свое время молодой человек бросил научные штудии и отказался от учебы в Политехнической школе [19], чтобы заняться изучением права и добиться должности инспектора в Префектуре полиции – только потому, что хотел продолжить дело своего благодетеля. Валантен до сих пор с глубочайшим волнением вспоминал, какое он испытал потрясение, когда, разбирая бумаги покойного отца, нашел упоминание о преступнике, выслеживанию которого Гиацинт Верн посвятил свои последние годы. В тот миг целый пласт его, Валантена, собственной жизни, похороненный в глубинах памяти, внезапно и сокрушительно вырвался из небытия.

Забытый период его прошлого был связан с конкретным местом на земле. С уединенным домиком неподалеку от нищих предместий Парижа. Там был сырой погреб с толстыми стенами из песчаника, с оконцем, наглухо заколоченным досками, и массивной, обитой железом дверью. В погребе койкой служила деревянная доска, привинченная к стене, и там была клетка, врытая в земляной пол. Сваренная из толстых стальных прутьев, она была чуть больше собачьей конуры. Тесное подземелье тонуло в полумраке, пропитанном вонью перегноя и плесени. В подземелье царил затхлый могильный дух. Как в склепе. В этом месте можно было пропасть навсегда, сгинуть, раствориться в томительном ожидании и собственных страхах. Вдали от рода людского. Вдали от всего человеческого.

У того периода его прошлого было лицо. Лицо Викария – омерзительного преступника, которого отец Валантена выслеживал семь долгих лет в самых скверных кварталах Парижа. Лицо монстра, который, как людоед из страшных сказок, на своем пути оставлял мертвых детей. Лицо жестокого извращенца, того, кто оставил на сердцах Гиацинта Верна и его сына кровавый отпечаток, будто заклеймил их каленым железом, и с тех пор они оба были одержимы стремлением заглянуть в глаза Злу с большой буквы, чтобы его уничтожить.

Викарий… Его длинные белые кисти в набухших венах, будто обвитые под кожей змеями, костлявое, узкое, как лезвие ножа, лицо, блестящий лысый череп, глубоко посаженные порочные глаза до сих пор преследовали молодого инспектора в кошмарных снах. Именно для того, чтобы положить конец злодеяниям демона в сутане, Валантен и поступил на службу в полицию. И его решимость достигнуть своей цели усилилась прошлой осенью, когда он узнал, что этот негодяй еще и заказал убийство его отца, чью внезапную гибель до тех пор все считали несчастным случаем [20].

Той осенью, благодаря сведениям, раздобытым Видоком, прежним начальником Сюрте [21], Валантен оказался в двух шагах от поимки своего врага. Он проник в последнее известное убежище Викария, находившееся в загаженном переулке квартала Сен-Мерри. Но увы! Птичка в очередной раз успела упорхнуть, а в клетке остался лишь изуродованный труп очередной невинной жертвы.

После того прискорбного эпизода Викарий растворился во мраке – исчез в бедняцких кварталах Парижа, как крыса в сточной канаве. Но Валантен знал, что рано или поздно злодей высунет нос на поверхность – инстинкты и неутолимый голод хищника в конце концов заставят его потерять осторожность. Потому инспектор связался со всеми своими осведомителями и пообещал щедрое вознаграждение из личных средств тому, кто приведет к нему Викария или как-то поспособствует его задержанию. Четыре дня назад он почти поверил в успех, когда к нему явился некий субъект, называющий себя Бордосцем, и заявил, что они с напарником по прозвищу Образина знают, как поймать зверя, и сделают это своими силами. Но с тех пор от них не было ни слуху ни духу. Похоже было, что два бандита, на которых он возложил столько надежд, попросту его кинули и теперь можно не ждать от них вестей.

Очнувшись от своих размышлений, Валантен обнаружил, что он уже добрался до перекрестка Круа-Руж. Сейчас, в разгар субботнего дня, здесь было довольно оживленно – кареты знатных особ, после революции обосновавшихся в особняках богатого пригорода Сен-Жермен, едва разъехавшись на перекрестке, спешили дальше – к Марсову полю, садам Тюильри или к Елисейским Полям. Воздух полнился перестуком лошадиных подков и лязгом железных ободов на колесах экипажей. Чуть поодаль в эту какофонию вносил свою лепту точильщик, скрежетавший точильным камнем и пронзительно зазывавший клиентов. Инспектор на ходу засмотрелся, как ловко этот мастер заостряет лезвие топора, когда его вдруг окликнул знакомый голос:

– Эй, Иерусалим! Немного солнца на ваши ботинки?

Валантен обернулся в ту сторону, откуда прозвучал вопрос. Чистильщик обуви, мальчишка в криво нахлобученном на голову картузе, великоватом для него, махал инспектору рукой, и тот, сразу заулыбавшись, зашагал к нему, роясь по карманам в поисках мелких монет:

– Как твои успехи, Клоп? Еще не стал миллионером?

Валантен, человек по натуре замкнутый и осторожный, тяжело сходившийся со взрослыми людьми, не питал подобных предубеждений к детям, наоборот – ему нравилось с ними общаться, и он всегда легко находил слова, позволявшие завоевать их доверие. Этого мальчишку в обносках, бродившего со своими щетками и банками ваксы в окрестностях его жилища, он давно взял под крыло. Беспризорник лет десяти поначалу дичился, и Валантену понадобилось употребить все свое терпение, чтобы потихоньку приручить его. В итоге он нашел способ помогать пацаненку, не ущемляя его самолюбие, – нанял шустрого чистильщика в качестве осведомителя, чем тот, похоже, даже гордился.

– Ну, знаете, на те жалкие гроши, что вы мне подбрасываете, зáмок в Испании не построишь! Известное дело – все вы, буржуи, жадины!

– Так ведь зевать не надо, и глаза разуй, вот и будешь больше зарабатывать, – с притворной суровостью проворчал Валантен, – а то от иных рыб толку больше, чем от тебя, – болтают так, что не остановишь.

Мальчишка пожал плечами:

– Да что я сделаю-то? Этот ваш паршивый Викарий будто сквозь землю провалился. Зато я могу пока начистить вам ботинки так, что солнечных зайчиков гонять будете.

– В следующий раз, Клоп. – Валантен положил на ладонь мальчика монету. – У меня дела.

– Тогда удачи в фараонской работе, Иерусалим! Но не сильно там лютуйте с нашим братом мазуриком [22]. Когда господа набивают себе карманы, рядом завсегда должен быть добрый бедняк с ловкими руками, чтобы немножко облегчить ношу. Так уж повелось испокон веку!

Мальчишка заговорщически подмигнул инспектору и зашагал прочь, насвистывая. Валантен был рад, что его встретил, – бодрая трескотня отвлекла его от забот. Он быстро забежал в свои апартаменты – сменил парадную трость на ту, что являла собой грозное оружие, поскольку служила ножнами для отточенного стального клинка, и прихватил бундельревольвер Мариетта – «пистолет-перечницу» с пятью вращающимися стволами, весьма эффективный на короткой дистанции при столкновении сразу с несколькими противниками в замкнутом пространстве. Экипировавшись таким образом на все случаи жизни, он покинул квартиру, подозвал извозчика на улице Гренель и велел отвезти его к королевской церкви Марии Магдалины, еще не достроенной. Там Валантен вышел на бульвар и свернул на улицу Дюфо, которая вместе с улицей Нёв-де-Люксамбур ограничивала особый район, служивший местом встреч мужчин с определенными предпочтениями.