Тайная академия слуг - Иын Ким - Страница 16

Никто больше не сдал, кроме трех человек. Больше делать было нечего – и они направились к кулеру. Но вода не полилась. Ученики несколько раз по очереди нажимали кнопку подачи и даже били автомат ногами – ничего не происходило. Они поняли: доступ к воде им тоже отрезали. И тут уж не смогли сдержать своего негодования. «Сволочи, гады, твари!» Казалось, сейчас они точно что-то сломают. Их будто связали по рукам и ногам, наплевали и растоптали. Это разве не нарушение прав человека?

Нет, еще нет. Пока что.

Они беспомощно слонялись по Академии – ученики, которые голодали уже два дня, не зная, что делать. И тут кому-то в голову пришла идея: водопроводная вода!

А что им оставалось в этой ситуации? И они направились в душевую. Конечно, было неприятно даже думать о том, чтобы, изогнувшись, пить воду из-под крана. Но если б это было хотя бы возможно… Черт, черт, черт!!! Воду в душевой тоже отключили. И только тогда они увидели бумагу на двери:

«Сдавшие тест смогут воспользоваться преподавательской душевой».

Правила, как и сказал комендант, просты. Учитесь – тогда сдадите тест. А не сдадите – не сможете ни поесть, ни попить, ни помыться. Сорок пять учеников затряслись от гнева. Они зло смотрели друг на друга, не зная, куда выплеснуть свой гнев, и были готовы затеять драку, дай только повод.

– Разойтись по комнатам! – Звук голоса коменданта вернул их в реальность и заставил вспомнить о ужасной расправе над двумя ученицами. И они послушно разошлись.

С того самого дня по ночам в комнатах общежития все время горел свет. Все учились, чтобы получить возможность поесть. Учились, забыв про сон. Соджон удалось поспать не более трех часов.

Со следующего дня во взглядах учеников что-то как будто изменилось. Как у собаки Павлова, у них текли слюнки, стоило им заслышать звонок, и они бежали и хватали листки со списками слов. Большинство по-прежнему не могли сдать тест. Живот болел от голода, горло пересохло от жажды. На четвертый день появился запах изо рта, а горло опухло. Начали дрожать руки, появилось головокружение.

Никто не знал, кому первому в голову пришла эта идея, но вскоре многие начали пить воду из унитазов. Они пили эту воду и плакали от отчаяния. Кого-то тошнило. Гордость? Достоинство? Все это меркло перед первостепенной задачей наполнить желудок. То, что они не могли мыться, было не так уж и страшно. Ученики перестали разговаривать. Один пропуск приема пищи накладывался на другой; их глаза налились кровью. Голод поглотил все их мысли, и, кроме него, они не могли думать ни о чем. Голод затмил все их переживания и заботы.

На десятый день среди 48 учеников 32 прошли тест, 16 – нет. Среди тех семи несчастных, кто ни разу за это время не смог сдать тест и голодал все десять дней, была и Елисея.

Хан Соджон за это время удалось поесть только четыре раза. Все ее дни проходили в переживаниях о том, сможет ли она это сделать. Не считая время на сон и туалет, все остальное время девушка училась. Это была не какая-то амбиция. Это был инстинкт. Тот самый инстинкт самосохранения. Именно в Академии он проявился в полную силу. Нужно делать все, чтобы выжить, – тут она усвоила это в первую очередь. Как еще поменяет ее взгляды и систему ценностей нахождение в Академии?

Голод стал самой насущной проблемой. Подозрения в убийстве? Страх перед будущим? Все это потом. Так уж устроен человек: его система координат меняется в мгновение ока.

Одна из учениц упала в обморок от истощения и обезвоживания. Это была ученица из класса «Без выгорания». Такое название было дано классу, потому что их «цель», владелец компании интернет-провайдинга, не имел никаких увлечений и хобби, лишь работал целыми днями – и безо всякого выгорания.

– Здесь человеку плохо! – закричали в унисон несколько человек.

Подошел комендант. Он был не один – за ним стояли два охранника. Комендант жестом показал на упавшую в обморок ученицу, и охранники оттащили ее.

И снова при виде этой сцены остальные, зажав рот руками, затряслись от страха. Никто не был уверен в том, что эту ученицу отнесут к врачу, откормят и положат под капельницу.

Вдруг стоявшая рядом Елисея схватила Соджон за руку. Если б она этого не сделала, тоже упала бы в обморок. Соджон поддержала ее. Затуманенным взглядом Елисея наблюдала, как тащат ученицу без сознания.

Четыре дня назад Соджон прошла тест во время обеда, и сразу после этого – за ужином. На ужин был суп с водорослями; впопыхах закинув его в себя, Соджон незаметно положила в карман яблоко, бывшее на десерт. Оглянулась – не заметил ли кто? Но все остальные были заняты поглощением пищи и ничего не видели, кроме своих тарелок, а ученики за пределами столовой сосредоточились на списке слов. Яблоко Соджон отдала Елисее, лежавшей без сил на кровати в общежитии. Она не хотела видеть, как еще кого-то без сознания уносят в неизвестном направлении.

Как и ожидалось, больше упавшую в обморок ученицу никто не видел. Их осталось 47 человек. Становилось понятно: чтобы здесь выжить, не остается ничего, кроме как максимально сократить сон и посвятить все время учебе. Если целью Академии было пробудить в них инстинкты выживания и соперничества, то ей это удалось.

Прошел месяц. Соджон часто удавалось поесть, но иногда приходилось и голодать. По ночам вместо звуков сна или храпа тишину общежития нарушали звуки перелистываемых страниц учебников. Слова, висящие на стене перед столом, отпечатались на подкорке. Но ты не гений – и, зная это, ты смеешь думать о сне?

Соджон молча слушала все курсы. Она сосредоточила все силы на том, чтобы слова преподавателей откладывались у нее в голове. Девушка изначально понимала, что у нее нет другого выбора, кроме как жить здесь в соответствии с местными порядками, но не представляла, насколько они суровы.

– Ну вот, теперь мы знаем, как следует проводить занятия, – смеялись преподаватели над изможденными учениками. – Смотри-ка, поморишь голодом – и вот они уже нас слушают… В начале каждого курса так: только применив подобные меры, удается всех образумить, а по-хорошему никто не слушается.

После занятий наступало время ужина, теста – еды, если ты сдал, или голода, если провалился, – и так заканчивался день. Когда Соджон оставалась без еды и возвращалась голодной в комнату, ее ноги были будто закованы в кандалы, а позвоночник ломило, стоило ей лечь на кровать. Тогда она сворачивалась в клубок и плакала. Если ей казалось, что ее всхлипы становились слишком громкими, она еще больше сжималась, как бы пытаясь уменьшить и свое тело, и все свое существо. С каждым всхлипом, вырывавшимся из ее горла, согнутый позвоночник поднимался и опускался.

Казалось, миру внезапно пришел конец. Как такое могло случиться с ней – она же добросовестно и честно жила, а тут… обвинение в хищении средств и убийстве! Но что было бы, не приди она в Академию? Толпа глазеющих на нее зевак, звуки сирены полицейской машины, полицейские, хватающие ее, руки в наручниках, а в конце – тюрьма… В тюрьме весь мир погружается во тьму и отдаляется, а отчаяние сменяется бессилием. Проснувшись среди ночи в тюремной камере, снова вряд ли заснешь. И тогда, сжавшись в комок, упершись в холодную стену, горько заплачешь. И тело будет пронизывать бессилие, поднимаясь от пят до макушки. Однажды ты поймешь, что и на гнев у тебя больше нет сил, и спрячешь его глубоко под пожелтевшей кожей…

Соджон покачала головой. Все-таки у нее и правда не было другого выбора, кроме как прийти сюда.

Ей все еще было любопытно, что же произошло за это время во внешнем мире. Может, она объявлена в розыск по всей стране… Но ведь Ли Джинук сказал, что со всем разберется. Как он собирался это сделать? Что ж, теперь она не могла этого узнать. У нее забрали телефон – с Джинуком не связаться.

Что ж теперь делать-то? Нужно было сосредоточиться на этом. «Учебный план рассчитан на один год. И этого места по официальной версии не существует, а значит, в течение года мы отгорожены от всего, что происходит снаружи. Поэтому было бы опрометчиво пытаться сбежать отсюда». Лучше уж потихоньку все как следует обдумать, находясь здесь. Ни в коем случае нельзя допустить того, чтобы, как тех трех учениц, ее утащили отсюда в неизвестном направлении и она исчезла бы без следа. Да, сейчас лучше думать только об этом: как остаться в живых. Остальное – потом.