Книга дождя - Уортон Томас - Страница 3

Официантка, дородная женщина с рыжими кудряшками, представившаяся как Бонни, принесла им бокалы с водой и приняла заказ. Всякий раз, когда она возвращалась на кухню, они слышали бойкий голосок мальчишки, задававшего ей странные вопросы.

– Откуда трава знает, когда ей расти?

– Может ли скала думать, как люди?

– А облака живые?

Мать Алекса решила, что это ее сынишка торчит в забегаловке, пока у мамы смена, а она заодно помогает ему с домашкой.

Вскоре Бонни вернулась с их заказом. Они ели быстро, не слишком-то разговаривая за едой. После второго дня в минивэне вместе они уже подустали друг от друга. Вид тыльной стороны морщинистой загорелой отцовской шеи все еще непрошено стоял у Алекса перед глазами, ведь ему приходилось пялиться на нее часами. И теперь, когда отец сидел напротив, Алекс не хотел смотреть и на эту его сторону тоже. Возмущение вновь росло в нем. Этот человек увез их из дома. Он забрал Алекса от друзей. Он сделал это с каждым из них.

Даже Эмери, его жизнерадостная девятилетняя сестренка, которой трудно было сидеть смирно во время еды, была необычайно тиха. Мать мягко уговаривала ее поесть, но, раз-другой вяло поковыряв макароны с сыром, Эмери отказалась от них. Легонько вздохнув, почти всхлипнув, она сникла на пластиковом сиденье и завалилась набок, головой прислонившись к окну. В это время она обычно уже спала и, должно быть, устала, как и все они после долгого дня в тесной машине. Мать и отец Алекса взглянули на нее, потом друг на друга и улыбнулись. Алекс закатил глаза.

Бонни пришла их проведать.

– Вы тут новенькие? – спросила она.

– Мы проездом, – сказал отец. Алекс заметил, как непринужденно тот растягивает слова, стараясь подражать Бонни, и его это разозлило. – Я был здесь много лет назад ребенком. С тех пор город здорово вырос. Видимо, благодаря тому, что добывающая промышленность процветает.

– Это уж точно, – сказала Бонни, покачав головой.

Двери ресторана распахнулись, и внутрь неспешно вошли трое старшеклассников в спортивных куртках и бейсболках. Один из них улыбнулся Бонни, и та кивнула ему, поджав губы, – едва заметное узнавание.

– Город уже не тот, что прежде, – подтвердила она.

– Рост – это не всегда хорошо, – сказал отец Алекса.

– Что ж, некоторые богатеют, да и город живет, – возразила Бонни. – Так что это хорошо, пожалуй.

Двое парней заняли столик, в то время как третий – высокий улыбчивый блондин – стоял у кассы и болтал с девушкой, которая смеялась и накручивала на палец прядку волос. Алекс тут же определил, что это за парень. Довольно таких, как он, насмехались и издевались над ним в школе.

Алекс переключился на еду. Он заказал чизбургер с картошкой фри, хотел к ним вдобавок рутбир, но мать сказала, что уже скоро спать, а в напитке слишком много сахара, и попросила Бонни принести ему стакан молока, будто он малышок. Когда стакан этой белой скукотищи прибыл вместе с едой, Алекс вяло отодвинул его к краю стола, твердо намерившись не притрагиваться к питью. Но, проглотив соленую пищу, почувствовал жажду. Забыв о своем решении, что происходило с ним довольно часто и в те дни без лишних сожалений, он потянулся к стакану и отпил, глядя на темноволосую девочку в углу в надежде, что та не смотрит на него.

Она не смотрела. Она уставилась на блондина у кассы, но и это Алекс тоже не хотел видеть. Его огорчало, когда девочки игнорировали его ради тех, кто не заслуживал их внимания. Но это чувство исчезло через мгновение, когда реальность объявилась и показала им свое новое лицо.

Пока самолет катится к терминалу аэропорта Пайн-Риджа, Алекс вспоминает рябь, которая пробежала тогда сквозь предметы в закусочной, – так воздух дрожит над асфальтом в жаркий день. Он услышал пронзительный визг, похожий на звук, который издают крошечные насекомые. Все в поле его сознания: запах горячего жира и жарящегося мяса, грязные жалюзи на окнах, постеры почивших кино- и рок-звезд на стенах, старая поп-музыка, игравшая из жестяных колонок, – все это осталось, но в тот же миг изменилось. Или дело было в нем. Он видел эту забегаловку из какого-то иного места, и это место было время. Очень отдаленное. Глубокая боль проснулась в нем, тоска, которую он не мог назвать, будто чувство пришло гораздо раньше события, его вызвавшего. Оно возникло на пороге его восприятия, это событие, которое случится, гора, маячащая в темноте.

Но что бы то ни было, он был не одинок. Темноволосая девочка тоже это почувствовала. Она не смотрела на него, но по ее замершей позе и застывшему взгляду он понял, что она тоже это уловила – что-то, что грядет, разворачивается с этого мгновения, пусть даже ни он, ни она не могли знать, как или когда это наступит.

Годы спустя в студии головоломок в Праге Алекс увидит картину – увеличенную гравюру художника М. К. Эшера «День и ночь». На ней две стаи птиц, утки или, может, гуси, абсолютно одинаковые, за исключением того, что одна стая черная, а другая – белая, как будто обретают форму из темного и светлого пространств между ними. Две стаи летят непонятно откуда в противоположных направлениях над ландшафтом, который тоже представляет собой негатив самого себя: те же река, поля, средневековый городок отражаются друг от друга в противоположных оттенках черного и белого. Белые птицы летят идеальным клином через ночную половину гравюры, а черные птицы точно так же летят по левой, дневной стороне. Еще больше в картине сбивает с толку то, что ландшафт и птицы возникают друг из друга: птицы и мир, над которым они парят, порождают друг друга.

От картины у него перехватило дыхание. Если оставить в стороне строгую математическую гармонию композиции, этот момент в закусочной содержал в себе невозможную, не поддающуюся расшифровке двойственность. Но чтобы по-настоящему удвоить мгновение, нельзя быть просто отстраненным наблюдателем, нужно находиться внутри образа, двигаться, как те птицы, тем же неуловимым узором: два твоих «Я» – то, что представляет тебя сейчас, и то, что грядет, – разделенные непостижимой пропастью, которая тоже ты.

В закусочной тем вечером он видел себя одним и одновременно другим, вместе с темноволосой девочкой. А потом все закончилось. Рябь исчезла. Знакомый целостный мир вернулся. Яркое освещение, звон тарелок, запах подогретого жира и кетчупа.

И никаких нитей. Никакого узора. Только предметы как они есть.

Девочка за столиком смотрела теперь на Алекса, ее взгляд был яростным и испуганным. Затем она фыркнула, выскользнула из-за стола и направилась к двери.

– Эй, привет, – тихо окликнула Алекса мать.

Она изучала его со смутной озабоченностью, словно только очнулась, мать, которая знает, что с ее ребенком что-то не так, но не понимает, что именно.

Она пробормотала:

– Ты был…

Он тряхнул головой.

– Нет, – сказал он, боясь того, что она может сказать. – Нет, не был.

Она поглядела на него еще более пристально, затем тихонько рассмеялась.

– Ну ладно, – сказала она.

Бонни подошла к столику, принесла еще воды.

– Как вы тут? – спросила она.

– Мы хорошо, – ответил отец Алекса слегка неуверенно. – Эй, только что… что это было…

– О, да, – сказала Бонни, пожав плечами. – У нас это бывает. Парни из лаборатории в «Нортфайр» называют это «рассогласованиями». Но большинство здешних зовут их просто «рябью». Это странно, но безвредно. Вам еще что-нибудь принести?

– Только счет, спасибо.

– Оставлю его на кассе. Оплатите, когда будете уходить. Хорошего вечера.

Когда Бонни ушла, отец Алекса со сдавленным вздохом вытащил портмоне. Все, что касалось денег, вызывало у него такую реакцию.

– Так, народ, – сказал он, поднимаясь из-за стола. – Заводим мотор. Алекс, буди сестру.

Эмери свернулась клубочком в уголке скамьи, глаза закрыты, рот слегка приоткрыт. Он не понимал этого тогда, но Эмери была красивым ребенком, с тонкими светлыми волосами, молочной, почти прозрачной кожей, большими светло-голубыми глазами. Для него она была всего лишь младшей сестренкой, скорее надоедой, чем кем-то еще, особенно в эти дни. Ему хотелось убраться отсюда, поразмыслить над тем, что произошло. Наедине с собой, как он обычно делал, когда жизнь и мир сбивали его с толку. Эмери, как всегда, его задерживала.