Исчезновения - Мерфи Эмили Бейн - Страница 41

Пальцами в перчатке Элиза перехватывает рукоять рапиры.

– Вырасти здесь, быть частью этого общества – это такая гордость и чувство принадлежности, что я не могу объяснить, – произносит она многозначительно. – Вот что движет мной. Мне льстит, что так много людей хочет видеть меня их представителем. – Элиза делает паузу, чтобы глотнуть воды, и подкупающе любезно машет толпе.

Я кидаю еще одну звезду в цель. Она едва попадает в край мишени. Чтобы вытащить ее, мне нужно пройти мимо Элизы.

– Кажется, кому-то нужно больше практики. – Элиза вертит рапиру в руках. – Прости за любопытство, ты хоть знаешь, с кем будешь соревноваться?

Я вырываю звезду из цели и не отвечаю.

Элиза убирает рапиру.

– Потому что, если бы ты знала… – она замолкает, – то, думаю, нашла бы лучший способ потратить время.

Ее глаза замечают кого-то у двери. Там, прислонившись к косяку двери, стоит, наблюдая, Уилл. Мне требуется лишь один взгляд, чтобы понять: мне все еще нужен он, и так будет всегда.

Я убираю мои звезды для тренировки, ощущая в мышцах приятную боль.

– Думаю, я только что нашла, – говорю и иду туда, где ждет Уилл, чтобы проводить меня домой.

Глава 28

Я натягиваю красный капюшон пальто на голову и выхожу за Уиллом на улицу, где снег падает плотными мокрыми комками. Уилл осыпает меня горстью Угольков. Холод уменьшается, и мы идем в ореоле приятного тепла.

– Вы с Элизой хорошо там смотритесь, – говорит Уилл.

– Спасибо, – бросаю на него взгляд и улыбаюсь. Я устала таить на него обиду за то, что ему нравится Элиза, и мне просто приятно быть рядом с ним, снова общаться. Он, кажется, расслабляется тоже, понимая, что я перестала отгораживаться от него. Порыв ветра откидывает мой капюшон назад и находит открытую кожу у основания шеи, но он не холодный.

– Можно задать вопрос? – Уилл засовывает руки в карманы. – Что вы с Майлзом все время говорите друг другу? Что-то о Финляндии?

– Финляндии? – смотрю на него в недоумении.

Он добавляет:

– Или финских словах?

Не сразу соображаю, но когда понимаю, о чем он спрашивает, то начинаю смеяться. Смеюсь и смеюсь, пока живот не начинает болеть, смеюсь громче, чем за долгое время, и, скорее всего, громче, чем следует, но в любом случае всегда чувствую себя головокружительно рядом с ним.

Когда снова могу говорить, смахиваю слезу.

– Думаешь, нас учат финскому в Гарднере?

– Хорошо, смейся надо мной сколько хочешь. – Он трет затылок, там, где волосы переходят в шею. Волосы у него снова короткие. Он, должно быть, их только что подстриг. Мне больше нравится, когда они начинают отрастать, как будет примерно через неделю.

– Это называется «финальное слово», – объясняю. – Финальное – то есть последнее, заключительное. Это просто глупая игра, в которую мы играли с мамой. Типа моста, который она построила между моими и ее интересами. Ей нравились загадки, а мне – слова. Так что, если сумеешь подобрать правильное слово для ситуации или человека – это как доставить финальный кусочек пазла.

– Игра применима и к людям? – Он наклоняет голову. – Значит ли это, что и для меня есть финальное слово?

Да, думаю, и оно: «захватывающий», «учтивый», «недоступный».

– Не хотел бы узнать?

Он улыбается мне, я вижу его кривой зуб, и дрожь пробегает у меня по спине в кончики пальцев.

– Мама делала победителю корону из одуванчиков, – говорю, переплетая дрожащие пальцы перед собой. – Два лета назад у меня было постоянное желтое пятно на лбу. В общем, я выигрывала так часто, что это сделало меня проигравшей.

Его смех вырывается облачком пара изо рта. Он покашливает.

– Скучаешь по нему? По Гарднеру?

Думаю об уголке на чердаке Кэсс, о маме в саду, каким ужасно тихим он стал после ее смерти.

– Скучаю по тому, каким он был.

– Я иногда думаю о том, каково будет отсюда уехать, – от Уилла это звучит как признание, – чаще, чем иногда. Не навсегда или типа того. Просто посмотреть, что там. Мы, бывало, ездили, когда я был маленький, к побережью, горам. И тогда, когда мама отвезла меня к вам, в Гарднер, – он выдыхает. – Но теперь мы уезжаем все реже и реже. Думаю, это становится тяжелее с каждым новым Исчезновением.

Он пожимает плечами. Снег кружит вокруг нас. Я молчу. Позволяю тишине окутать нас, чтобы он продолжил говорить.

– В самые странные мгновения, даже когда бегу по воде, я начинаю волноваться обо всем том, чего еще не видел, – говорит он. – Потому что кто знает, что исчезнет следующим: вкус еды, все цвета за пределами красок и ручек? Жить здесь – словно находиться внутри бомбы с часовым механизмом.

Глаза у него темно-синие, мраморные. Его голос вдруг разрезает воздух как острие. Я киваю, подбадривая его продолжать.

– Если бы я был богат, – говорит он, – то, скорее всего, потратил бы состояние на путешествия по миру, а не на постройку большого дома и приобретение кучи вещей. Я лучше строил бы воспоминания, потому что их ты носишь с собой всегда, везде, это то, что нельзя уничтожить или отнять. – Его лицо вспыхивает, но не только от холода.

Хочу сказать ему, что никогда не слышала, чтобы чьи-то мысли оказывались так близки с моими, дотянуться до его руки, переплести наши пальцы. Вместо этого мое дыхание вырывается белым и мягким облачком.

– Да, – все, что я могу сказать.

– Но ведь приятно иметь мечту, за которой можно гнаться, – говорит он, – что-то, к чему стоит стремиться.

Я киваю.

– Лучше, чем постоянно оглядываться назад.

– Так ты за чем-то гонишься?

Я думаю о мамином прошлом, о том, как его ветки словно постоянно дотягиваются и касаются моего будущего.

– Возможно, – говорю. – Может, за чем-то таким, про что не знаю, хочу ли его поймать.

– Как интригующе. – Он поворачивается ко мне и поддразнивает. – Может, твое финское слово должно быть «осторожная».

– Предпочитаю «сдержанная», – отвечаю и наклоняюсь к нему, сокращая расстояние между нами, чтобы сказать ему на ухо: – Тебе нравится хорошая гонка, не так ли, Уильям Клиффтон?

Он кивает, и его правая бровь поднимается, а глаза снова становятся обычного голубого цвета.

– Почему бы тебе тогда не поймать меня? – говорю, вдавливая ботинки в землю под нашими ногами. – Варианты – это мухлеж! – добавляю, срываясь с места.

Я едва могу поверить в собственную храбрость, особенно когда вижу улыбку Уильяма, только начинающую расцветать позади брызг чистого белого снега.

Глава 29

13 января 1942 года

Птица: европейский белый аист

Птенцы, недовольные едой, которую приносят родители, могут оставить их и попытаться перебраться в другое гнездо.

Для своих экспериментов я снимаю в Шеффилде маленький заброшенный домик с подвалом. Набиваю карманы деньгами от организованных Финеасом краж, потом еду в Шеффилд и смотрю на клетки, кишащие мышками, ненавидя то, как они дергаются и пищат, а их коготки скребут по прутьям клетки. Рад, что никто не присутствует при моей первой попытке извлечения. Подпрыгиваю и потею как жалкий трус.

Они просто мыши, говорю себе и беру первую, извивающуюся и мягкую, выбирая место, куда ввести иглу. Но одну мышь спасаю. Называю ее Валой. Она забирается по моей руке и устраивается за ухом. Мне нравится ее мягкое тепло, едва ощутимое дыхание и биение сердца.

Неделю спустя возвращаюсь домой с сумкой, полной моих неудач. Кидаю мертвых мышей с обрыва, где их съедят птицы. Потом, когда наступает вечер, присоединяюсь к Финеасу на крыльце и спрашиваю:

– Где ты был, когда понял, что запахи исчезли?

– Я не вполне уверен, – он откидывается назад, раскуривает сигару, пока его не окутывает клочковатое облако дыма. – Все случилось примерно одновременно. Я потерял твою маму, стал отцом, был словно в тумане. Мое сердце было разбито, и я действовал неосторожно, небрежно. Вскоре меня поймали копы, – он фыркает. – То, что я не мог ощущать запах в тюрьме, оказалось не таким уж проклятием.