Исчезновения - Мерфи Эмили Бейн - Страница 32

– Только естественно выпавшие зубы, пожалуйста, – напоминает он группе мальчиков из Коррандера, которые появляются у дверей с несколькими молочными зубами с подозрительными следами крови на них и младшими братьями и сестрами, стоящими за спинами старших братьев.

Это как раз то, что отвлекает всех, пока в полную силу начинаются приготовления ко Дню Исчезновений. Осталась всего одна неделя, и садовники принимаются за работу в саду и на школьной лужайке, подстригая траву, развешивая фонарики и убирая поросль с дорожек. У Беас каждый день дополнительные репетиции перед выступлением оркестра на Ярмарке урожая. Уилл проводит время с плотником Таком, сооружая сцену, подиум и дополнительные сиденья.

В моих письмах Кэсс все больше умолчаний. Я ничего не говорю о том, что происходит здесь, когда пишу ей в субботу, об открытии Майлза, о вариантах, Рыночной площади, гонке Бурь или Дне Исчезновений, и о том, как я наконец перестала искать свое отражение, проходя мимо окон и зеркал.

– Теперь я тренируюсь для этой игры, называемой «Звезды», – пишу. – Она похожа на дартс. – Веду ручкой по бумаге. – Я скучаю по тебе и папе, но больше всего по маме. Иногда так сильно хочу снова вернуться домой, к вам.

Но есть и другие дни, как, например, следующий, когда сижу на улице с Уиллом и Майлзом под красными листьями, забрызганными дождем, окутанная теплом из Угольков и Покрывал, и смотрю, как капли дождя стекают на мою открытую ладонь. И тогда я понимаю, что скучаю не так сильно, как бывало раньше.

За завтраком Миссис Клиффтон открывает свой ежедневник.

– Давайте поговорим о том, что еще надо сделать до двадцать девятого.

– Двадцать девятого? – спрашиваю я, резко поднимая голову.

– Да, – говорит она, – Ярмарка урожая двадцать девятого.

– Каждый год?

Она кивает, а потом продолжает просматривать список.

– Мы принесем мед и инжир. А Малкольму нужно будет взять свой телескоп.

Но я не слушаю. Мои мысли возвращаются на три года назад, тогда Майлзу было пять, и это был первый раз, когда он настоял, чтобы мы устраивали что-то особенное не только на его день рождения. Он помог папе и мне сделать лимонный бисквитный торт с глазированными ягодами клубники наверху. Уговорил отца купить билеты в кино на «Волшебника из страны Оз», хотя потом из-за летающих обезьян ему неделями снились кошмары. В конце сеанса Майлз уговорил весь зал спеть для мамы. По ее улыбке я поняла, что все это она делала для нас, а не потому, что ей нравилось. В действительности она никогда не любила свой день рождения, и я не понимала, почему.

Но теперь понимаю.

Дата рождения моей мамы – 29 октября 1907 года.

Она родилась в первый День Исчезновений.

Глава 21

28 июля 1941 года

Птица: глупыш

Название этой птицы на норвежском языке – Fulmar – означает «плохо пахнущая чайка».

Тошнотворный запах действует как защита от хищников.

Но это плохая защита, так как большая часть птиц почти не чувствует запахов.

Очевидно, Финеас начинает понимать: что-то случилось. На моей щеке порез, который я не вижу. Я порезался, когда брился, и не почувствовал.

– Ты режешь себя? – однажды утром спрашивает он, показывая на свой рот в обрамлении усов. Я пробую языком засохшую корку крови, пока она не начинает снова кровоточить.

– Не знаю, как промахнулся, – беспечно отвечаю я. Финеас приносит мне пластырь и аккуратно накладывет его на порез.

Этот жест меня пугает. Впервые за долгие годы кто-то коснулся моего лица.

В мусорной корзине снова окровавленные салфетки, сложенные под другими отходами. Я обнаруживаю их, когда вытряхиваю корзину. Их слишком много, чтобы это были только мои.

Продолжаю обдумывать это, пока тру картошку, чтобы приготовить хаш нам на ужин. Кладу несколько первых картофелин на плиту жариться и натираю остальные. Мои глаза жжет, и они начинают болеть, будто режу лук. Не останавливаюсь, чтобы подумать о причине, и все еще раздумываю над этими окровавленными салфетками.

Когда Финеас появляется в дверном проеме, я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как меняется его лицо: глаза расширяются и становятся безумными от увиденного.

– Какого черта? – кричит он.

Я поворачиваюсь и вижу позади себя желтый и голубой огонь. Это не лук ел глаза, а дым.

Хватаю крышку кастрюли и кладу на огонь, потом кидаю пригоршню соли на языки пламени, которые вырываются по краям. «Как тушащие огонь варианты», – смутно думаю. Дым царапает горло словно гравий. Из-за него я кашляю так же, как Финеас. Он рывком открывает окно, посылая дым наружу, в холодный воздух. Пламя под сковородой наконец ослабевает и гаснет.

Когда дым рассеивается, вижу, что сотворил с идеально чистой кухней Финеаса.

На стене позади испорченной задней конфорки осталась черная подпалина. Хлопья белого пепла оседают вокруг нас наподобие снега. Мне удалось загасить пламя до того, как оно добралось до занавесок.

Извинение, которое я пытаюсь произнести, вызывает у меня новый приступ кашля.

Но Финеас не слушает. Он сосредоточенно разглядывает кухонную лопаточку, которая лежала достаточно близко к жару пламени, чтобы расплавиться в лужицу резины.

Думаю, я где-то читал, что плавящаяся резина пахнет отвратительно. Так сразу не могу вспомнить, особенно когда Финеас сверлит меня взглядом, сверкающим и холодным.

Он игнорирует беспорядок и наливает два стакана кроваво-красного кларета. Ставит стакан побольше передо мной и жестом велит сесть.

– Рассказывай, – приказывает он.

– Я не чувствую запахи, вообще, – склоняю голову в признании, словно это каким-то образом моя вина, – с самого дня рождения.

Финеас снова поправляет стул, тяжело садится, вздыхает, трет виски пальцами, суставы которых помечены каждым годом, проведенным за решеткой. Я глотаю вино, гадая, о чем он думает, будут ли последствия моих Исчезновений хуже, чем я думал.

Но внезапно он открывает мне ладони в знак признания, чистые и белые на фоне почерневшей печи. Когда он пожимает плечами, меня осеняет.

– Ты… тоже не можешь? – Вино, понимание… из-за этого голова кружится.

Он коротко кивает.

– Еще что-нибудь необычное происходило с тобой? – Его голос становится угрожающим и низким.

– Исчезновения, – выдыхаю. Я считаю их по пальцам, и глаза Финеаса темнеют с каждым новым: утрата цвета и снов, беззвездное небо, пропавшие отражения. Что-то исчезает каждые семь лет как по часам.

К тому моменту, как я заканчиваю, он уже осушил два стакана вина.

– Все это время, – говорит он заплетающимся языком, – я думал, что проблема только во мне.

Я борюсь со странным желанием рассмеяться.

– В тебе и в населении трех городов.

– Что ты имеешь в виду? – Теперь его голос звучит достаточно громко. – Каких городов?

– Стерлинга, Коррандера и Шеффилда.

К этому времени мы уже оба пьяны, выпив бутылку вина без ужина. Но я вижу, что он о чем-то усердно думает, будто перед ним пазл, который он пытается составить.

– Я оставил тебе кольцо, камень, – наконец говорит он, – с каплей внутри. – В уголках его губ следы от вина.

– Да, помню, – говорю, для устойчивости облокотившись рукой о стол. – Но у меня его нет.

Финеас поглаживает щетину на подбородке. Она больше не с проблесками седины, а вся седая. Или, может быть, цвет просто покидает его.

– Тогда у кого?

Хрипло обещаю:

– Я верну его.

Комната слегка съезжает с оси, словно Финеас вертит ее вместе с вином на дне бокала.

– Все прощено, – говорит он, рассеянно кивая на причиненное мной разрушение. – Просто достань мне этот камень.